…Гёстаф, Алеф и Йорг кинули тело женщины в овраг и принялись за её спутника. Как докладывали наши разведчики, римляне зачастую предавались сношению с себе подобными для развлечения, и даже предпочитали такую связь естественной, но среди нас любителей задниц не было, и мы решили просто убить этого жалкого цыпленка. К его несчастью, разгорячённый вином и непонимающий, – воины ворвались в их дом как раз во время пирушки, где все они уже изрядно налакались какой-то кислятиной, от которой не захмелеет и младенец, – он попытался сразиться с кем-либо из нас. Мы чуть животики не надорвали, глядя, как он пытается извлечь меч из складок своей одежды, хотя Гёстаф получил от меня хорошую оплеуху за то, что не разоружил врага. На этом молодце не было ни шлема, ни доспехов, да и на ногах он держался еле-еле. Кажется, его собственный меч его перевешивал, и хотя Йенс предлагал вырубить его дубиной, я приказал для смеху ради сразиться с ним; никто из мужчин, конечно, не хотел поднимать топора или даже кулак на римлянина, и тогда я предложил выйти на поле битвы Астрид. Эта баба, жена слабогрудого Ульриха, крепка, почти как каждый из наших воинов, и уж точно побольше её «врага». Но потехи не вышло – она свалила римлянина одним ударом, забрала его меч и перерубила им полено, на котором сидел Гёстаф, пояснив, что давно просила мужа нарубить дров для костра, но разве его допросишься… Мы захохотали, а римлянин кое-как поднялся, когда Алеф дал ему пинка, неожиданно схватил его топор и вонзил в его же плечо. Тут уж, надо сказать, мы рассердились, и, хотя Алеф сам виноват, что получил рану от римского цыпленка, решили покончить с ним тут же, но ещё и наказать перед смертью. Гёстаф кинжалом, который он отобрал у одного из наших врагов, разрезал пленнику живот и подцепил кишки, – уж он в этом знает толк, поэтому кабанов и прочую дичь всегда свежует он, да ещё Астрид. Мы прицепили петлю из кишок на сук росшего неподалёку дерева и, осыпав римлянина ударами, заставили обходить его по ходу солнца, и его внутренности обматывались вокруг ствола до тех пор, пока пленник не упал замертво… Убирать это тело мы не стали – римские воины ещё пытаются нас атаковать, так пусть посмотрят, что стало с их собратом… Затем мы отправили тех, кто не сражался сегодня, на охоту, после битвы у меня всегда разгорается аппетит….

Моя дорогая Каллипсо, обнимаю тебя и целую твои волосы, скучаю и очень жалею, что тебя сейчас нет со мной!

Наконец-то случилось то, о чём мы так давно мечтали. Сегодня мой отвратительный супруг побывал на одном из тайных пиров Клавдия. Жирный дурак думает, что я не догадываюсь, где он проводит ночи, пока я мирно сплю одна в нашем супружеском ложе (ах, оно ещё хранит твой запах…). Мы-то с тобой знаем, как славно прокутить ночь в усадьбе с десятками прекрасных рабов и рабынь, с парочкой сходящих с ума по нашей красоте сенаторов, и чтобы рабы внесли и уложили тебя на ложе буквально за несколько мгновений до прихода мужа… Конечно, мой Тиберий не знает таких изысканных удовольствий, – всё, чем он занимается, так это пьёт вино, славословит императора и – едва ли – грубо щиплет прислужниц за ляжки. Итак, он сегодня пришёл пьянее обычного, и завалился спать, чуть не смяв меня, как листок. Я толкнула его, ущипнула, – никакой реакции, только захрапел. Тогда я позвала Присциллу, которая давно уже изготовила по моей просьбе сонное снадобье, – если натереть им человека, он будет спать беспробудным сном до десяти часов. И вот, когда мы, преодолевая отвращение, натёрли пах и ступни этого человека, он замер, и я даже боялась, что мы его разбудили. Но нет, он пробормотал что-то насчёт величия наместника и вновь захрапел.

И вот тогда, моя прекрасная, я сделала то, о чём так давно мечтала, – я взяла палочку колючего растения, и вонзила его прямо в орган мужа, заботливо вставив в отверстие для естественных нужд. Он что-то застонал, но так и не пришёл в себя, хотя ему было больно, очень больно. Я несколько раз провернула эту палочку, так, пока не пошла кровь, и он не проснулся, – вот какое прекрасное снадобье сделала Присцилла.

А теперь я иду спать, дорогая, и мечтать о тебе… Сожги это послание, как только прочтёшь, и не беспокойся обо мне – мой супруг завтра скончается от потери крови, если он ещё не умер от боли, и я стану прекрасной и печальной вдовой. Зловонье мест, где мы натирали сонное зелье, не позволит учуять чуть заметный сладкий аромат, а Присцилла, с которой мы уже всё обговорили, скажет, что несколько раз видела хозяина, который услаждал себя при помощи странной палочки, которую вводил себе в орган, и даже заставлял её помогать ему. Я сама проколола ей пальцы неделю назад, чтобы раны выглядели правдоподобно. И тогда, любимая, мы всегда будем вместе, и будем наслаждаться нашей счастливой и богатой жизнью безо всяких помех. Если хочешь, я помогу тебе избавиться и от твоего супруга.

Целую твои узкие ступни и кисти, твоя Кальвиния

О, милая моя, нежная, прекрасная Друзилла!

Возможно, это письмо дойдёт до тебя лишь чуть раньше, чем прибуду я, ибо я вынужден бежать. Да, Друзилла, твой супруг, который мог перерубить трёх рабов одним ударом меча, который выступил один на один со львом и победил, вынужден бежать. У меня больше нет сил быть центурионом этого ужасного человека.

В предыдущих письмах я лгал тебе, когда описывал скучную жизнь телохранителя, у которого практически нет занятий, кроме как сопровождать Калигулу в его поездках по Империи, но я не могу больше этого делать. Худший из Цезарей прожигает свою жизнь, и превращает жизнь других в невыносимые мучения. И это относится к тем, кого он казнит и к тем, кого он щадит.. И как же быстро из второго стана можно перейти в первый.

Но ближе к делу. До тебя уже наверняка дошли слухи о мерзостях, творящихся в столице, поэтому молчать нет больше смысла. Да, жизнь Гая – это сплошной разврат, от которого он не отступает ни днём, ни ночью. И добро бы он испытывал лишь вкус к женщинам, или, как многие, таясь, из плеяды его предков, к мужчинам, – однако юнец познал вкус крови, который пьянит его и возбуждает сильнее любых снадобий.

И днём и ночью, мы, центурионы цезаря Гая Августа Калигулы, должны быть рядом с ним во всех его кутежах и помогать в пытках. О, как любит пытки этот человек – или же это чудовище из царства мёртвых, пришедшее на ужас живым?

Он заставляет нас избивать хлыстами и палками тех, кто позволил себе критиковать его образ жизни, – но не до смерти, а день за днём, пока тело человека не превращалось в кусок гниющего мяса, и лишь тогда его позволялось умертвить. Эту часть, признаюсь, мы выполняли с радостью и любовью к казнённому…

Он бросает людей диким животным на растерзание, предварительно отрезав им языки, чтобы они не могли звать на помощь.

Он заставляет нас резать живых людей пилами с затупленными зубцами, а иной раз и сам помогал нам, или превращал женщин в мужчин, отрезая им груди, а мужчин – в женщин, отрезая им мужское.

Он любит привозить родных тех, кто должен погибнуть по его жестокими руками, и заставляет их смотреть, и веселиться вместе с ним, и смеяться, и упаси небо попытаться вступиться…

А ещё, прости, любовь моя, за эти ужасы… он любит ночные оргии, куда свозятся красивейшие рабыни, а иногда и знатные дамы, и приказывает своим центурионам и другим рабам насиловать их, а иногда и друг друга… До сих пор, Друзилла, мне удавалось этого избежать. Но Калигула был недоволен этим, и надо мной уже сгущались тучи. Поэтому я и бегу.

И ещё, моя супруга, мне доложили, что он в последнее время приказывает привозить самых красивых женщин из провинций. И, как сказал мне по секрету Юлиан, один из центурионов, ему рассказали об одной прекрасной женщине из нашей провинции, у неё волосы, как вороново крыло, ярко-голубые глаза, кожа белее сливок… Совсем как у тебя, Друзилла.

И если я приеду к нам, и узнаю, что тебя нет дома… Что ж, тогда я вернусь в Рим.

И пусть Калигула принесёт обильные жертвы Плутону.

Я многому у него научился.

Вот что интересно – когда я нашёл эти источники, я удивился, как же так вышло, что сотни людей принимали мученическую смерть за свою веру, за веру добра, любви и справедливости, и память об этом хранилась веками. Но как только вера эта стала править, люди, которые стали её пастырями, не преминули использовать ещё более страшные пытки в своих целях… я говорю, конечно, об истории Конрада Марбургского, великого инквизитора. Его предшественники, первые христиане, были людьми кроткими и вовсе не воинственными, но за свою веру они стояли до последнего. Вот только несколько пыток, которые пришлось претерпеть мученикам, прятавшимся в катакомбах и рисовавшим на груди рыб, чтобы отличить своих.

Самые ранние казни проводились при помощи распятия на кресте. Причём зачастую они отличались от тех распятий, что мы знаем, – некоторых распинали в буквальном смысле на Х-образном кресте вниз головой.

Некоторых христиан бросали один на один безо всякого оружия на арену к диким львам. Разумеется, у людей не было никаких шансов против клыков и когтей свирепых зверей. Если жертвами были девушки, их обычно перед этим насиловали, а затем привязывали к столбам, таким образом, казнь с дикими зверями затягивалась.

Одну из первых жертв тирании императоров, жаждавших кровавых зрелищ, юную деву, замотали в рыболовную сеть и кинули бешеному быку. Тот с радостью начал играть с жертвой, подбрасывая её вверх на рогах.

Также, популярным было железное кресло, куда усаживались пленники, и кресло это раскалялось, заживо поджаривая человека.

Одним из самых мягких наказаний считалось бичевание, которым наказывали тех, кто мог ещё отречься от своей веры и вернуться к язычеству.

Иных варили в кипящей смоле. Христиан же благородного происхождения зачастую одаривали самой лёгкой казнью – отсечением главы.

Историк

Во время своего отдыха на побережье Средиземного моря, я собрал немало страшных и прекрасных легенд. Благодаря им у меня сложилось впечатление, что греки, как мужчины, так и женщины, были одним из наиболее отважных, крепких и красивых народов, известных человечеству. Оказывается, во время войн с врагом могли сражаться не только мужчины, могучие и умелые воины, но и женщины, которые прекрасно стреляли из лука, владели кинжалом и могли ухаживать за ранеными. Это было более исключение, нежели правило, но они могли сражаться бок о бок.

У одного из греческих городов – а они, в свою очередь, позаимствовали обычай у скифов, – было особое правило. Согласно этому правилу, если женщина принимала участие в бою, и среди пленных были те, кому суждено отправиться в гаремы и дворцы правителей, чтобы охранять там красивых жён и наложниц, – только женщины могли оскапливать этих пленных маленькими медными ножиками.

Делалось это с той целью, чтобы мужчина не мог осквернить ложе правителя, позабавившись с кем-либо из приближённых к нему женщин. Древние греки, несмотря на кажущееся легкомыслие и свободу в нравах, достаточно щепетильно относились к отношениям между мужчиной и женщиной.

И были у них также весталки – жрицы целомудрия, которые не должны были под страхом смерти узнавать мужские ласки. И если они нарушали приказ, их ждало не менее страшное наказание, чем мужчин-рабов – их закапывали живьём в землю, где женщины и умирали. При этом подготовка к казни была тщательнейшей – для весталок, нарушивших обет безбрачия, делали особую землянку с постелью, пищей и некоторым удобствами, после чего на пышных, но закрытых наглухо носилках, отправляли в их последнее жилище. Спустив женщину в землянку, палачи читали молитву и засыпали землянку так, что на следующий же день уже никто не мог бы показать, где медленно умирает несчастная.

Странно думать о том, что именно в Греции, стране, где было столько красивых историй о любви, где каждый был свободным, где самый климат способствовал счастью мужчины и женщины, кому-то за любовь грозили такие страшные кары.

Историк

Чтобы отдохнуть от своего труда, но набрать материал для новых заметок, я решил отправиться в Грецию, – страну, где, по сути, применялись одни из первых дошедших до нас пыток. Трудно было поверить, что там, на берегу голубого моря с тёплым жёлтым песком происходили столь страшные вещи, и что ветви зелёных олив окрашивались кровью мучеников.

Во время своих странствий я нашёл на острове Эбвея интересную церковь, посвящённую русскому великомученику. Поначалу я удивился – какое отношение Россия имеет к эллинским берегам, но затем, пообщавшись с местными жителями и почитав по возвращении домой источники, прочёл интересную историю.

Некто Иван, русский солдат, попал на берега солнечной Греции во время войны с турками, став  пленником где-то под Азовом. Турки считаются у православных грешниками. Поэтому для нашего героя это была не только война за деньги и власть царей, но и за свою веру. Ивану могли дать некоторое послабление, если бы он согласился принять ислам и перейти на сторону врага, но он наотрез отказался. Тогда его стали пытать, и пытки эти были ужасны – его избивали, душили и били кожаными плетьми, заставляли ходить босиком по горящим угольям, прижигали тел раскалённым белым железом, но он не сдавался, и вера его помогла ему укрепить его дух. О необычном пленнике прознал сам турецкий паша, и приказал привести к себе стойкого русского.

Он также предложил ему ислам взамен на свободу и даже богатства и уважение в обществе, но Иван не согласился. Тогда разгневанный паша вскричал:
- Но почему ты терпишь пытки и не соглашаешься изменить веру?
- Моя вера делает меня сильной, и тем сильнее, чем заставляют меня от неё отказаться! – ответил Иван, перекрестясь.

Тогда паша приказал убить его самым жестоким образом. И здесь пути расходятся – говорят, что местные жители, также страдавшие от засилья мусульман, помогли ему бежать , и после он работал ещё долго слугой у одного мусульманина, который хоть и держал его как раба, однако уважал его веру, и что Иван, который стал называться Иоанном Русским, сотворил при жизни немало чудес. Другие – что паша всё же убил его, но затем греки похоронили его, как подобает христианину, и лишь в одном легенды сходятся – что когда труп раскопали и хотели сжечь, он оказался нетленным, и огонь его не брал. И теперь мощи святого хранятся в церкви Иоанна Русского, помогая верующим стоять за то, что они считают самым важным для себя.

Историк

Обрывок этой рукописи на куске пергамента был найден на берегу Эгейского моря в раковине. Правда, установить его принадлежность, а также то, как он попал в раковину, не удалось. Возможно, адресат по растерянности сунул его в раковину и забыл, благодаря чему мы можем читать сейчас эти строки.

… пир у наместника Димиса. Всё было, как не бывает и у самого Цезаря, – прекрасные рабыни, стол, полный яств (ты пробовал рыбу в вине, что подают у Димиса? Это кушанье стоило бы послать прямо на Олимп, чтобы боги сошли на землю!), лиры и флейты. Беседа протекала в самых возвышенных тонах, мы беседовали о судьбах государства, о поэзии и философии, о чудаке Сократе, который, похоже, был последний, кто не знал, что его сварливая и уродливая, – впрочем, грудастая – супруга ему изменяет. Димис звал и его для потехи на пир, однако чудак отказался. Когда мы заговорили о риторике, Анастас и Юлиан так разоспорились, что Анастас вылил себе на тогу целый кубок вина. Веселья было… Но, конечно, самым интересным кушаньем стали развлечения от Димиса. Так, например, он велел каждому из нас взять по рабыне, оседлать её, как седлают лошадь, и скакать наперегонки вокруг фонтана, а победитель мог, если желал, взять рабыню проигравшего и свою, и уединиться с ними, перед этим отведав вина из особого кубка. А когда Маркус (племянник наместника) повёл их в качестве победителя во внутренние покои, на него неожиданно напал раб. Оказалось, что одна из этих женщин когда-то была его женой. Вот тут-то и началось самое веселье. Телохранители Димиса скрутили мужчину, связали верёвками и хотели увести, но Димис приказал его оставить для нашего увеселения. И мы били его плетьми, соревнуясь, кто оставит рубец длиннее, щекотали до изнеможения павлиньими перьями, а Маркус придумал особую забаву – он раздобыл палочку с острыми шипами и ввёл рабу в отверстие мужского органа, утверждая, что изобрёл уникальный музыкальный инструмент, и в самом деле, раб начинал кричать по мере проворачивания палочки… Потом мы утомились и отправились спать …

Дорогой читатель! Закончив историю Конрада и Чагатая, как я уже говорил, я углубился в историю пыток. К сожалению, человек захотел мучить себе подобных с зари времён, и мои герои были, увы, далеко не первыми на позорном поприще палачей. Одной из старейших историй, дошедших до наших дней, стала история о золотом быке, которая случилось чуть более чем за 500 лет до нашей эры.

В Греции, в городе Акрагант, проживал тиран Фаларид, который сумел хитростью завоевать власть в городе и удержать её при помощи своих рабов. Впрочем, довольно скоро рабами стали практически все жители его города, сохранив свои права свободных граждан лишь формально. Как и у многих людей его склада, особой любовью у Фаларида пользовались истязания и мучения других, помимо сексуальных утех. И вот однажды мастер-кузнец и скульптор, надеявшийся подольститься к нему и получить денег для своей мастерской, изготовил диковинную и ужасную вещь – быка, размером боле настоящего, с полым нутром, где было отверстие для живого человека. Глаза быка были на хитрых пружинах, так, что от движения человека внутри, они вращались, словно живые. Мастер Перилай, который спроектировал чудовище, предложил тирану разжигать под брюхом быка костёр, так, чтобы человек внутри умирал в страшных мучениях и кричал, а крики его были словно крики быка. Фалариду понравилась эта идея, и он немедленно приказал испытать животное на… его создателе. И всё вышло так, как и говорил Перилай, – человек внутри умер в страшных мучениях, крича, а бык ревел и вращал глазами.

К сожалению, после смерти Перилая, тирану понравилось развлечение, и десятки граждан Греции погибли в золотой утробе. После убийства самого Фаларида быка разбили, и память о нём осталась только в сказаниях и легендах.

Историк

Приветствую тебя, дорогой читатель. К сожалению, на последнем письме и оборвалась переписка Чагатая и Конрада Марбургского. Уважаемый читатель наверняка знает, как закончилась кровавая история этих двух персон. Конрад Марбургский помогал в снаряжении и отправке нескольких крестовых походов, окутал всю Германию сетью пыточных и костров, но сам закончил печально – как он и предчувствовал, граф Сайн нанял рыцарей-убийц, которые и оборвали его жизнь недалеко от Марбурга. Поход Чингисхана и его сыновей окончился более успешно – Чагатай получил богатые земли и правил ими, значительно ожесточившись сердцем, восприняв ненависть своего народа, но после смерти своего отца больше не затевал войн и походов. Он пережил своего друга на 10 лет, и скончался в 1242 году от рождества Христова.

Переписка Конрада и Чагатая не оставила нам каких-либо памятников культуры или литературы, но оставила сведения о жестоких и изощрённых пытках и казнях, пытках женщин и пытках преступников, казней виноватых и невинных. Вот их список:

Казнь захоронением заживо
Пытка вином и перевязкой
Казнь уксусом и бамбуковыми палками
Пытка цепями и тисками
Ритуальная казнь во время похорон
Сожжение на костре
Пытка тисками
Пытка «железной шапкой»
Казнь «тысячей разрезов»
Пытка «вилкой еретика»
Пытка самоубийством
Казнь двуручной пилой
Казнь в бочке с известью
Клеймение
Пытка плетьми с гвоздями
Оскопление
Казнь перцем
Пытка железной маской
Казнь ростками бамбука и кровью
Пытка испанским крестом
Казнь золотыми пластинами
Пытка испанским сапогом
Пытка щекоткой
Пытка кипящим маслом
Пытка колоколом
Пытка железным колпаком
Пытка бамбуком
Пытка «кошачьей лапой»
Пытка мясом
Пытка стальной грушей
Пытка шейной колодкой
Казнь смертельным прессом
Пытки китайских женщин
Пытка «немецкой лестницей»
Пытка бамбуковыми палками
Казнь «железными штанами»
Пытка водой
Пытка «креслом иудея»

И вот, дорогой читатель, собрав эту чудовищную коллекцию, я заинтересовался предметом – разумеется, как исследователь. Знаешь ли ты, что даже в нашем светлом и разумном мире процветают истязательства, пытки, жестокие казни? Я искренне желал бы остановить это, и чтобы вы не забыли о том, что творилось, чтобы знали о том,что происходит, – я продолжу составление Антологии пыток, которая будет рассказывать обо всех зверствах, и, возможно, это сделает наш мир прекраснее.

Приветствую тебя, Конрад Марбургский!

Надеюсь, твой покой сейчас не нарушают никакие лжепророки, которые сами ведут себя к гибели, но при этом мешают и смущают и других людей. У меня всё в порядке, мы временно живём во дворце, чтобы набраться сил для дальнейшего похода. Так как мы заняли всю провинцию, правители других частей Китая пока не пытаются нас атаковать, видимо, надеясь умилостивить нас этим скромным куском земли. Но они, конечно же, ошибаются.

А у нас тем временем случилась беда – пала любимая лошадь моего отца, Укункур, и тот велел слугам похоронить её, как человека. Поверь, Конрад, она этого заслуживала. Укункур была быстра, сильна и преданна своему хозяину до последнего полоска. Видимо, гонки в бою и плохая, болотистая китайская вода её погубили. Итак, под руководством Чжоу и моим наблюдением слуги перетащили на куске шёлка (чтобы было легче) бедную Укункур на местное кладбище. Там хоронили самых знатных особ, и отец прекрасно об этом знал. Слуги роптали (я достаточно научился их языку, чтобы понять это), но спорить никто не решался. Впрочем, хоронить её по обряду никто не собирался, хотя, признаю, мне очень хотелось это сделать, памятуя, как эти люди обошлись с нашими воинами.

Итак, мы решили закопать её в углу кладбища. Чжоу приказал выкопать яму, а сам присел на поваленное дерево и, как обычно, закурил трубку с опиумом. В последние дни он совсем сдал, – кашлял, руки у него тряслись и весь он высох, так что поход придется продолжать без него. Впрочем, учитывая то, что наши слуги относятся к нему, как к предателю, вряд ли он долго проживет, когда мы двинемся дальше.

И тут лопаты обо что-то зазвенели. Слуги зачирикали, засуетились, и я подошёл посмотреть, что же там такое. К моему отвращению, там лежал труп, – полуистлевший, но странным образом сохранивший свои черты, и хранивший на груди золотой медальон. Я спросил у слуг, чье же это тело, которое похоронено на кладбище для вельмож без должных почестей, какое преступление этот человек совершил (как ты мог заметить, Конрад, я изрядно поднаторел в их иерархии наказаний), и вот какую легенду услышал.

Бедный, но прекрасный юноша по имени Вэнь полюбил дочь богача, – прекрасную, как лунная ночь и солнечный день одновременно. Само собой, у них не было шансов, и дочери предстояло стать жертвой купца Ла, который славился своим богатством и уродством на всю провинцию. Однажды Вэнь всё же решился попросить руки возлюбленной у богача, но, само собой, был изгнан, и тогда его дочь, Минь, сказала отцу, что она либо наложит на себя руки, либо станет женой Вэня. Богач разгневался, – мыслимое ли дело, чтобы его безукоризненно кроткая дочь шла против отца, – и объявил, что Вэнь при помощи злого колдовства зачаровал её. Чтобы изгнать духов (тебе это знакомо, Конрад, не так ли?), Вэня закопали в землю живьем. Минь умолила отца, чтобы тот дал ей возможность забрать её возлюбленному хотя бы её медальон, который сопроводил бы его в могилу. Я невольно грянул – и впрямь, одна рука трупа сжимала украшение, как последнюю надежду. Минь же вышла замуж за Ла, и прожила с ним ровно три дня, после чего отравила его. Император, разгневанный гибелью купца (тот практически содержал его двор), приказал, чтобы Минь также закопали живьем в другом конце кладбища, чтобы смерть не объединила непослушную дочь с её возлюбленным.

Выслушав эту легенду, я приказал поискать слугам могилы в других концах кладбища, и, если найдется женское тело, перенести труп к ним. Для Укункур же они выкопали новую яму, за оградой, и насыпали курган, чтобы Чингис хаан мог приходить сюдя, вспоминая одного из вернейших друзей, какие у него были. Отец остался доволен этой работой.

Ещё две недели мы пробудем тут, Конрад. Пока что я отсылаю тебе небольшой подарок, – ларец с пряностями. Надеюсь, они сделают твою пищу вкуснее и полезнее для тебя. Может, ты хотел бы получить из Китая что-то ещё? Буду рад помочь тебе.

Чагатай, сын Чингис хаана и Великой Монгольской Империи