Приветствую тебя, Чагатай, сын Чингиз хана. До нас дошли обрывочные слухи о том, что где-то на Востоке, близ Китая, началась жестокая война. Неужели это вы наконец-то приступили к завоеванию страны грешных жёлтых людей, о которых я сам, правда, знаю немного, но по твоим рассказам представляю себе их в виде мелких, подлых, богомерзких чертей, да покарает их Господь наш Всемогущий. У меня сейчас тоже нелёгкое положение, – можешь ли ты себе представить, Чагатай, что у меня, смиренного слуги божьего, покорнейшего из христовых овец, нашлись недруги! Не явные, – но я чувствую, что эти люди готовы будут навредить мне при всяком удобном случае и очернить перед лицом Людовика. Один из них, подобный котлу со смолой, где, надеюсь, он и будет гореть за свои злодеяния, – граф Сайкс, вольнодумец и не такой добрый католик, каким бы положено было быть лицу его звания. Как доложили мне мои верные друзья из дворца, на встрече с ландграфом этот негодяй пытался убедить правителя в том, что мой орден слишком широко раскинул свои полномочия и слишком жестоко обращается с грешниками, вместо того, чтобы молитвами и милосердием склонить их к добру. Я уверен, что он намеревается сделать духовником Елизаветы своего брата, смазливого юнца, лишь недавно прибывшего в Маргбург из монастыря францисканеров. Но до тех пор, пока я жив, этому не бывать!

Чтобы прояснить эту обстановку, мне пришлось хитростью, да простит мне Господь это невинное лукавство, заманить в свой дом одного из ближайших друзей Курта Сайкса, брата Никодима. Приняв его радушно, но с приличествующей духовному лицу умеренностью, я намеками и осторожными вопросами попытался выяснить, каковы истинные планы францисканца и его брата, который строит козни против меня, однако тот прикинулся непонимающим и твердил, что в мыслях Курта только служение Господу, а его брат – хороший христианин, который никогда не замыслил бы зла против ближнего своего. Тогда я приказал слугам подсыпать в вино лукавого брата сонное зелье, а, когда дрема охватит его, стащить в подвал.

Там его уже ждало приспособление, которое мы называем «кошачья лапа». С виду оно подобно тем орудиям, с помощью которых крестьяне собирают сено в снопы, но зубья его крепче, острее и изогнуты подобно когтям. Приказав привязать брата Никодима к столбу, я взял это орудие, насадив прочно на хорошее, крепкое древко, и ударил по щекам, чтобы привести в себя. Тот мутными глазами оглядел всё вокруг, но сознание тотчас вернулось к нему при виде станков и кольев, железных пластин и прочих жестоких, но необходимых для искоренения ереси приспособлений. Он взмолился о пощаде, вопрошал, за что я так сурово обхожусь с ним, его гостем и братом по вере, однако я должен был узнать правду. Я был милосерден, Чагатай, – я предложил ему рассказать всё, как на исповеди, – однако упрямец твердил, что ничего не знает, поэтому пришлось начать пытку. Во избежание колебаний духа среди моих помощников, – дабы они не решили, что священники такие же люди, что они столь же легко подаются ереси, – пытку я проводил единолично. Острые крючья рвали грудь, живот, срамные места продажного монаха, тот кричал, как кричат раненые звери, но продолжал упорствовать. И вот тут, признаться, я погорячился, – когда монах крикнул: «Хватит, я всё расскажу!», я слишком глубоко всадил вилы в его грудь, и сердце грешника умолкло навсегда. Отпустив ему наспех грехи и закрыв глаза, я позвал слуг убрать тело к погребению где-нибудь в тихом уголке кладбища, без огласки и отпевания. Значит, всё-таки что-то есть… и я должен найти слабые места в своём окружении, пока они не помогли моим врагам свергнуть меня. И я обязательно найду.

Конрад Марбургский, Dотini сапеs, Марбург.

Уникальных посетителей темы: 27