Приветствую тебя, друг мой Чагатай. Рад твоим посланиям, тем более, что ты их пишешь в такое нелегкое для тебя время. Каждый раз, когда твои письма задерживаются, я стараюсь молиться вдвое обычного, чтобы ты был жив и здоров, чтобы удача была на вашей стороне.

У меня же, Чагатай, печальное известие. Я и раньше подозревал, что даже наше духовенство может быть заражено ересью, ведь, в конце концов, духовник тоже человек и может служить пристанищем для дьявола, однако клевета, которая обрушивается на нас… но обо всём по порядку.

Недавно Людовик, наш ландграф возжелал отдать сына одного из своих друзей, Франца-Фридриха, в священники. Это намерение мне очень понравилось, ибо свидетельствовало, во-первых, о том, что власть светская становится готова передать себя в руки власти церковной, а, во-вторых, смазливый юнец и впрямь нуждался в исправлении и строжайшем, подчеркну, строжайшем покаянии, посте и молитве. Юный Франц был слишком хорош для мужчины, – пухлые, как у девки, губы, нежная кожа отрока, незнакомого с табаком и вином (хотя, как доносили мне слуги, он уже успел попробовать и то, и другое, пока отец отлучался в ближайшие города), маленькие белые руки. Если бы Людовик, да будет благословен Господь, вложивший в разум этого человека хотя бы одну мудрую мысль, – не решил посодействовать судьбе отрока, он был бы моментально развращен и испорчен двором. Насколько я знаю от тех же слуг, юнец противился заключению в монастырь, но выбора у него не было, и его отец, – старый грешник, – пообещал, что заберет сына обратно, как только тот научится быть спокойным и умиротворенным.

Я поручил ребенка старцу Варфоломею, одному из старейших жителей нашего монастыря. Неустанно творящий молитвы, строго постящийся, спящий на голом полу, а зимой – на соломе, он должен был послужить прекрасным примером для своего ученика. По слабости своего здоровья он позволял себе лишь крепкое монастырское вино, чтобы подкреплять силы для служения Господу. И вот за Францем-Фридрихом закрылись двери монастыря… чтобы открыться через несколько недель, – при содействии подкупленного садовника. В монашеском одеянии, позоря свой статус послушника, юноша прибежал к отцу и сообщил, – о, Чагатай, мне больно говорить и рука не поворачивается писать эти лживые слова, – что Варфоломей растлил его! Конечно же, Франц всё это выдумал, чтобы избежать тягот жизни в монастыре и вернуться к разгульному образу жизни. Однако Людовик, до которого тут же дошла эта история, – можешь ли ты поверить? – приказал мне допросить, допросить одного из честнейших и вернейших монахов нашего ордена! Как я не пытался убедить его, что это всё не более чем гнусная клевета, выдумка дьявола, – ландграф приказал мне пытать его и, сверх того, пожелал самолично присутствовать при допросе.

В качестве пытки он выбрал испанский сапог, – железное устройство, которое одевается на ногу подозреваемого (подумать только, моего доброго Варфоломея поставили в один ряд с еретиками, с развратными девками, с презренными ворами!) и сжимается. Меж пальцев вставляются деревянные клинья, что делает боль сильнее, раздрабливает кости. И то, что Людовик выбрал именно это орудие, помогло мне спасти честь нашего монастыря и Варфоломея. Вместо клиньев из чистого дерева я использовал клинья из тонких планок и кусков кожи, – с виду они точно такие же, как обычные, но не причиняют никакой боли. Предварительно я успел предупредить Варфоломея о подмене, чтобы он наивным удивлением не выдал себя и меня, своего спасителя.

Всё прошло более чем удачно, – старец кричал и извивался, в сапоге хрустели хлебцы, принесенные из королевской кухни, так что всё было правдоподобно. И Людовик согласился с тем, что юноша, скорее всего, со свойственной возрасту горячностью, принял отеческие ласки наставника за нечто иное. Однако же подвергнуть сына своего друга такой же пытке не пожелал, и приказал отправить его на обучение куда-нибудь подальше от Марбурга. А я бы не пожалел для лгуна и плетей, и цепей.

Так, Чагатай, мы спасли наш монастырь. Варфоломей снова живет в своей келье, у него новый послушник, – сущий ангел с золотыми кудрями и чистыми голубыми глазами. А мне придется работать во славу Божию, чтобы искоренить в светском правителе Марбурга последние сомнения.

P.S. Пожалуй, стоило бы предложить Папе принять буллу, согласно которой любое объятие и прикосновение духовного лица должны расцениваться, как благославляющие и не несущие никакой мирской похоти.

Конрад Марбургский, Domini Canes, Марбург.

Уникальных посетителей темы: 23