Приветствую тебя, друг мой Конрад! Воистину радуюсь за твои успехи на поприще достижения власти, какой бы она не была, – ты используешь её в самых светлых целях, в этом не может быть сомнений. Возможно, ты поможешь и мне, если мне придётся искать убежища на чужой земле… Это, конечно, не всерьёз, однако дела наши, увы, далеко не так радужны, как я описал в прошлом письме. Несмотря на то, что нам почти удалось преодолеть стену, гнусные китайцы отбили нас на много мер назад. Им удалось сделать это при помощи странного оружия, которое извергало из себя большие металлические шары и калечило наших воинов десятками. Это оружие, мало того что наносило непоправимые увечья нашим воинам, ещё и пугало ослабших от войны духом. В результате чего мы принуждены были отступить. Но, более того, когда мы это сделали, нас стали преследовать люди верхом на тиграх! Можешь ли ты себе это представить, Конрад? Тигры – это огромные животные, похожие на домашних кошек, только в остни раз больше. Их клыки подобны острым мечам, а глаза горят во тьме. Должен признаться, друг мой, хотя это для меня не диковина, что-то дрогнуло в моей душе, когда я увидел этих скачущих на нас ночных чудовищ… Чингиз хаан, наш великий полководец, приказал бы казнить меня за подобную трусость! Но так как силы так и так были неравны, мы, как я уже говорил, были вынуждены отступить…

Ничего, мы долго говорили с отцом, и он признал, что столкновение со зверями и новым оружием несколько сбило нас с толку, но это же война, и на ней может произойти всё, что угодно. Следующий бой будет за нами! Это вселило бодрость духа в меня и тех немногих, кто был с нами в эту лунную ночь. Мы намеревались было вознести хвалу Тенгри и попросить у него сил, как наш слух, обостренный, несмотря на усталость, привлёк шорох на границе с полем битвы. Поначалу мы подумали, что это вернулись китайцы и схватились за оружие, готовые поднять наших ослабевших воинов, затем поняли, что армия никак не могла бы тихо подкрасться к нашему стану, – часовые не спят. Мой брат Огэдэй решил, что сбежал кто-то из пленных и, незаметно продвинувшись на звук, сбил едва мелькнувшую тень выстрелом в руку. Обладатель тени застонал и упал на землю, пытаясь ползти. И какое же отчаяние и стыд, Конрад, охватили меня, когда я увидел, что это был один из наших лучших воинов, из рода самого Толуя! Он хотел убежать, он хотел бросить свою армию и свой народ.

Мы быстро связали его и оттащили подальше, – незачем было показывать остальным, что среди них нашелся трус и предатель. Заткнули ему рот, чтобы не слушать его грязных оправданий, положили у костра и стали думать, что же делать с ним дальше. Просто убить было бы слишком милосердно для того, кто без увечий и побед покидает поле боя.

Как мы ни старались не шуметь, наши движения разбудили пленных, которые ночевали в железной клетке, завешанной шкурами. Один из них отодвинул шкуру, сощуренными в две тонких линии от сна и отблесков костра глазами быстро и цепко оглядел пленного и спросил что-то на своём щебечущем языке у Монкэ, единственного юноши, который знал их язык. Тот кивнул, и тогда китаец, сладострастно сжимая и разжимая пальцы, принялся что-то быстро-быстро ему объяснять, затем развязал пояс (нет нужды раздевать пленника, который может на тебя работать, если у него нет оружия) и извлек оттуда горсточку каких-то семян, которые с поклоном и протянул Монкэ. Тот повертел их в пальцах и пожал плечами. Китаец снова поклонился и залез в свою клетку обратно. Мы сгорали от любопытства, и даже Чингис хаан, хотя и нахмурился, но не прерывал беседу, однако Монкэ ушел с семенами куда-то в лагерь. Мы окрикнули его, – но вскоре он и сам вернулся с чашкой, полной бычьей крови.

- Этот пленник объяснил мне, – медленно заговорил Монкэ, – что, если сделать в коже человека надрезы и вложить туда эти семена, – семена бамбука, и залить кровью, то смерть будет очень мучительна…

Он вопросительно посмотрел на нашего предводителя. Тот нахмурился еще больше… затем кивнул и ушёл в лагерь. Ему необходимо было о многом подумать.

Монкэ наклонился и разрезал на пленнике одежду. Тот что-то замычал, но повязка была тугой. Своим мечом воин сделал несколько разрезов – на груди и на животе и бережно вложил туда семена, по нескольку штук. Затем он обильно залил разрезы бычьей кровью, которая смешалась с грязной кровью предателя, и заботливо укутал лоскутами. Мы стояли и ждали, однако смерть не наступала, и, видимо, помимо царапин, ничто ему не вредило. А, может, и лечило, – старый китаец обманул нас! Решив разобраться с ним утром, я велел Монкэ отрубить голову собаке мечом и выкинуть труп в овраг. Так и поступили. Утром нам было уже не до казней, и хитрый старый лис остался безнаказанным.

Но знаешь ли ты, Конрад? Спустя несколько дней мне пришлось проходить мимо того оврага, – он неглубок, и я решил заглянуть в него, чтобы узнать, расклевали ли вороны поганый труп. И знаешь, что я там увидел? Молодую обильную поросль бамбука! Только приглядевшись, я сумел разглядеть в его гуще истерзанные клочья тела предателя. Получается, что если бы мы не казнили его раньше, он бы умер от раздирающих его тело ростков, в мучениях, которые трудно описать. Мы сами устроили ему лёгкую казнь…И только потом я вспомнил, что наши лазутчики рассказывали о казни при помощи бамбука, – я писал тебе об этом. Что ж, по крайней мере, я запомнил этот урок. И следующему дезертиру – не поздоровится!

И ты не щади своих врагов, Конрад. Мы должны с ними справиться.

Чагатай, сын Чингиз хаана и Великой Монгольской Империи

Уникальных посетителей темы: 27