Приветствую тебя, мой друг Чагатай! Должен, прежде всего, выразить свою радость по поводу того, что ты жив и невредим. Жаль, что пока ваша война протекает не очень легко. Однако это – признак того, что вы сражаетесь за правое дело, и пусть победа, как и дорога к Царствию Небесному, нелегка, – да обрящете вы победу.

Я только что вернулся с проповеди. Сегодня я рассказывал о тяжести праведного пути и мнимой лёгкости греховного, описал муки ада, и, должен признаться, да простит мне Господь, во славу которого я и старался, маленький грех тщеславия, у слушателей стояли слёзы, а одна женщина даже упала в обморок. Жду её в ближайшее воскресенье на исповедь. И, знаешь, Чагатай, после истории с одной из фрейлин люди начали, наконец-то, прислушиваться ко мне. Даже Людовик теперь не может запретить мне то или иное распоряжение, ведь в моих руках благословение самого Папы, да продлит Господь его дни.

Итак, как я уже сказал, теперь власть во дворе постепенно переходит в мои руки. В частности, я заставил прислушиваться к моим словам ветрениц и распустёх, фрейлин Елизаветы. Но среди них была одна, Герда, которая по-прежнему вела себя беззаботно, словно ересь не захватывает Германию и дьявол не расставил на пути праведников сотни ловушек. Но, Чагатай, ты же знаешь, как я милосерден, – да простит Господь и мои прегрешения, но всё казни, которые были совершены, были совершены только во имя Его, во славу Его, во имя Царствия его на Земле! И Он простит мне их, и скажет: «Благославляю тебя, Конрад, и был ты моим мечом, и моей правой рукой!»

… Но я отвлекся… о Герде. Однажды вечером я разгуливал в саду при дворце и предавался душеспасительным мыслям, как моё внимание привлёк какой-то неподобающий шум. Я подошёл к беседке, откуда доносились странные звуки, и только собирался окликнуть тех, кто там был, как со ступеней сбежал какой-то юноша и пронёсся мимо меня, только уличённый за чем-то непотребным. Видимо, я спугнул их шумом своих шагов, хотя старался идти неслышно. В беседке оставалась женщина, – и я сразу понял, что это грешница Герда. Осанка, манера держаться, словно королева, словно сама Дева Мария, прости, Господи, меня снова, пышные волосы, которые не могла удержать даже причёска, – при виде меня она, видимо, закончила оправлять свой наряд и равнодушно уставилась на кусты роз поблизости. Я спросил, что она тут делает, и она сказала, что вышла подышать ночным воздухом. Я спросил, уже строже, и она сказала, что, – ах, она не знает. Видимо, кто-то из пажей решил… Я спросил, знает ли она, что губит свою бессмертную душу такими ночными встречами, – и тут бесовка надерзила мне, сообщив, что это «не ваше дело, святой отец, и если вы выбрали быть сухарем, то другие могут жить!». Я был поражён её грубостью и греховной гордостью, но ничего не сказал, ограничившись советом пойти и скорее попытаться замолить свои проступки.

Разумеется, на следующий же день я открыл глаза ландграфине на неподобающее поведение её фрейлины, однако Елизавета с несвойственной ей строптивостью ответила, что девочка ещё очень молода, и в её возрасте ещё хочется быть красивой и привлекательной для мужчин.
- Мы с Людовиком, когда были моложе, тоже любили побыть только вдвоём в саду… – мечтательно добавила она.

Такое поведение мне показалось отвратительным, но я решил пока оставить проповеди при себе, и заставил её поверить, что если допустить такое поведение для одной из придворных, вскоре весь двор превратится в вертеп. И читал в её глазах сомнение, пока не намекнул, что при этом дворе будет расти её дочь. После этого Елизавета согласилась наказать свою фрейлину, только помягче. Я решил на этот раз уступить ей… и фрейлине было приказано три дня носить позорную маску.

Позорная маска – это маска из железа, которая внешне обезображивает лицо (не оставляя под ним следов, не считая синяков, которые, впрочем, быстро сходят). Оставляет она возможность и есть, и разговаривать, словом, не наказание, а лишь малейшее неудобство, которое не тяжелее тех вериг, что добровольно носят наши монахи для измерения плоти.

Словом, не слишком тяжёлое наказание для блудницы. Но, можешь ли ты себе представить, Чагатай, – к концу второго дня она покончила с собой, кинувшись в пруд. А когда её выловили, ни от её гордости, ни от её красоты уже ничего не осталось.

Я был слишком мягок в этот раз, и виню себя за смерть этой девушки. Будь я тверже, и подвергни её достаточному наказанию, она бы приняла покаяние и попала в Царствие Небесное, а не прямиком в руки дьявола. Но я ещё спасу души… сотни душ… тысячи…

И я молюсь за твою, Чагатай. Да будет с тобой Господь.

Конрад Марбургский, Domini Canes, Марбург

Уникальных посетителей темы: 15