Приветствую тебя, мой друг Чагатай! И первым же делом советую тебе не переживать из-за пустой, никчемной женщины, которая может стать Евой, если она верная христианка и супруга, но вернее всего, – особенно, если она приятна глазу, – она Лилит, которая создана погубить и увлечь в пучину греха. И помни, что если твой правый глаз соблазняет тебя, то вырви его и брось прочь от себя.

Впрочем, и сам я, Чагатай, не безгрешен. Нет, грязь плотского греха миновала меня, хвала Богам, но грех хитрости… хотя и богоугодной хитрости… впрочем, обо всём по порядку.

Итак, Чагатай, как ты, наверное, знаешь, по старым законам преступников для казни положено передавать светской власти. Хотя я удивлён, что могут те, кто сам объят удушающими кольцами Змея, предлагающего вкусить запретный плод, и есть тот Змей им и отец, и сын, и брат, и прошлое его, взращённое на первородном грехе, и будущее, отравленное ересью, – как они могут достойно вершить правосудие? Поэтому до суда мы старались дело не доводить, оставляя всё в своих подземельях и монастырских склепах и садах.

Но вот однажды наш ландграф Людовик решил поучаствовать в судебном процессе (да заберёт его Сатана, прости и помилуй мя, Господи!) Разбиралось дело ведьмы, которая травила соседский скот, и, в общем, дело было простым, как «Отче наш», и я даже думал, что позволю палачу удушить ведьму перед тем, как отправить её на костёр, дабы не усиливать её муки. Но тут вмешался ландграф… светский правитель. Он велел принесли ему бумаги, в которых было дело девчонки, напомнив мне, что казнь пока ещё находится в его полномочиях. Изучив дело, он велел… что бы ты думал? Отпустить её! Натурально отпустить, не сжечь, не распять на дыбе, не заклеймить, даже не выпороть! Просто отпустить! В ответ же на моё безмолвное возмущение он сказал, что, де, не видит прямых улик, указывающих на её вину, что это могут быть старые последствия падежа скота, не до конца излеченные, и что передавая дело в суд, церковь просит светский суд обходиться с обвиняемыми возможно ласково и снисходительно. Но это же простая формальность! Подозреваю, что он попросту захотел предаться с ней плотскому греху. Ох, ох, плешивый властитель. Господи, пощади мою старость, покарай его подагрой! Грехи мои тяжки, помилуй мя, Господи.

А тут ещё другая напасть. Пришло мне послание из Рима, что, мол, папа Григорий кланяется мне, надеется на то, что мне хорошо на моём месте в кардинальской пиаре и сетует, что времена настали плохие, доходы епархии падают, поэтому не смогу ли я прислать что-нибудь из Марбурга в помощь своему ордену. Понятно, что оскорблять братьев малым подношением я не должен, а, стало быть, обязан найти круглую сумму.

К Людовику или его супруге Елизавете я обращаться не стал, – как раз недавно на кое-какие мелкие нужды я взял у них несколько сотен золотых монет, которые и разошлись… на эти мелкие нужны.

Поэтому нужен был хитроумный план. Кто же, как не я, мог составить такой план!

Для начала я решил сделать вид, будто делаю Людовика равноправным участником наших процессов, и принёс ему дело некоего Цукербергера, противного толстого иудея, который жил дачей денег в рост. Он ходил всегда в засаленной и залатанной одежонке, меж тем как денег у него, по слухам, было больше, чем у самого ландграфа. И тогда я нашептал Людовику, что этот еретик предлагал тем, кто не мог вовремя вернуть залог или проценты, продать свою душу взамен за долг и ещё некоторую сумму. Как я узнал до этого от своих шпионов, казна нашего правителя уже давно была отнюдь не такой полной, как ему бы хотелось, и он присматривался к зажиточным евреям Марбурга. Поэтому убедить его в необходимости казни было достаточно просто.

Но, Чагатай, тут ты можешь сказать, что я убил человека ради своей наживы. Нет, нет, не таков твой друг Конрад. От Людовика я отправился прямо к самому Цукербергеру и сообщил, что его намереваются обвинить в ереси и казнить четвертованием. Но я мог бы помочь, конечно, если ростовщик исправится, обратится к Христу и поможет церкви…

Итак, когда пришло время допроса, мы использовали «железную шапочку», – удивительное изобретение, которое надевалось на голову допрашиваемого и сдавливало его череп при помощи винта, который закручивался палачом. Людовик сам присутствовал при этом, желая видеть торжество христианства над ересью. И я был даже рад продемонстрировать ему наше маленькое усовершенствование шапочки, – винт был взят значительно большего размера, чем обычно, и заострён на конце, так что железное приспособление не только сдавливало голову преступника, но и ввинчивалось ему в череп, причиняя дополнительные страдания.

Людовик, правда, не смог долго быть с нами, – как только череп преступника треснул, он быстро вышел из помещения, бормоча что-то вроде «Нет, я не могу этого видеть». Но он увидел всё, что хотел, всё, что касалось подсудимого.

Какой-то бродяжка, которому один из наших монахов, бывший ранее цирюльником при английском дворе, изгнанный за слабость к винам, придал довольно близкое сходство с зажиточным евреем, был похоронен на ближайшем кладбище, а я смог получить сумму, достаточную для удовлетворения своих скромных потребностей и умиротворения Григория. Ландграф, к моему удивлению и радости, даже не вспомнил про имущество Цукербергера, и вообще, по-моему, не хотел больше затрагивать эту тему.

Что ж, тем лучше для меня.

Я-то знаю, что, хотя иудей спешно перешёл в католичество, он по-прежнему соблюдает обряды своего грешного народа.
И я думаю, что со стороны Григория это не последние тяжёлые времена.

Береги себя, мой друг, и да будет поменьше врагов на твоём пути.

Конрад Марбургский, Domini canes, Марбург

Уникальных посетителей темы: 24