Приветствую тебя, друг мой Чагатай! Скорблю о том, что дела твои не так хороши, как могли бы быть, но я велю своим монахам вознести тысячи молитв за воинов попавших в беду, и они непременно помогут тебе.

Но, Чагатай, кто же поможет мне? Я грешник, друг мой! Я согрешил. Я виновен перед Господом. Конечно, все мы грешны перед ним, все нечестивы, но я… у кого мне вымолить прощения? Перед кем пасть на колени? Смогу ли я – хотя бы через сотни лет в чистилище – надеяться на то, что Его взор вновь обратиться ко мне? Я проклят, Чагатай, я жалкий, нечестивый грешник, более презренный, чем Иуда.
Всё началось с того, что наш ландграф Любовик, о, этот змей-искуситель… однажды захотел прокатиться в монастырь для исповеди и причастия, и, хотя был неурочный день, я, на беду свою, решил уступить его желанию, ибо первый, первый смертный грех овладел мною, – первый смертный грех, и была это алчность, ибо Людовик взял с собой немалую сумму денег, и я надеялся, что сколько-нибудь он пожертвует нашей церкви.

И вот, когда месса была окончена, Людовик исповедовался и причастился (хм, он снова попросил отпущения грехов у местного священника; он мне не доверяет, Чагатай, и… и, возможно, правильно делает. Не уверен, смогу ли я простить такого грешника), мною овладел второй смертный грех, – и это гордыня. Да, Чагатай, не знаю уж, чем она была вызвана… уж не третьим ли грехом, завистью, да спасёт и сохранит нас Господь от этой змеи, вползающей в душу и пожирающей сердце, – не от зависти ли к священнику, – но я возгордился, и решил показать Людовику мои владения. Господни и мои, так будет вернее.

Должен сказать, Чагатай, что против нас был и грех обжорства. Монахи, а, точнее, монахини, приготовили постный, но удивительно сытный обед с хлебом, вином и рыбой, мёдом и орехами, удивительными сладостями, бульонами, а в знак особого уважения нам также подали жареных птиц, к коим я, по слабости здоровья, не притронулся. И было много блюд острых и возбуждающих.

Итак, после того, как мы закончили трапезу, и я молился об отпущении этого греха, я же повёл Людовика по монастырю. И что мне стоило подумать о том, что не вводят жеребца к кобылам, если не хотят сношения!

Монахини, – в основном старые или изуродованные болезнями, – тихо шли мимо нас, накрыв лица покрывалами и перебирая чётки, как и положено смиренным Христовым невестам. Но в один неловкий момент одна юная монахиня уронила возле нас свои чётки, и, когда Людовик нагнулся, чтобы поднять их, – его опалили два чёрных (бесовских!) глаза, поманила белая скверная плоть, – и мой ландграф, да гореть ему вечно в аду, не устоял.

Он приказал перевезти девушку во дворец (в светский мир! Украсть Христову невесту!), щедро одарил монастырь, пожертвовав – подумать только! – даже свой свадебный подарок от Елизаветы, драгоценный перстень с бесценным чёрным бриллиантом на икону Христову, и хотя меня охватил гнев, – шестой, Чагатай! Шестой смертный грех! – но ничего поделать я не смог.

Что ж, возможно, в этом не было бы ничего столь ужасного, в конце концов, они получили бы своё в преисподней, – но обо всём узнала Елизавета. Маленькая, чёрная, растолстевшая и подурневшая после родов, она уже не пользовалась таким вниманием своего супруга, который всё ещё был мужчиной хоть куда, – и посему гнев её был страшен и звучен. Как я не пытался её убедить, что крест в лице ей супруга нужно нести со смирением, она не желала ничего слушать, и в конце концов заявила, что если я не сделаю ничего с этой монашкой, то она прикажет слугам убить меня.

И вот он, седьмой смертный грех, – уныние. Я прекрасно знал, что если безумная осмелится коснуться меня хоть пальцем, папа Григорий прикажет выслать армию крестоносцев, нашлёт тайных убийцы из нашего доминиканского ордена, и за каждую каплю крови своего слуги уничтожит сотни отступников от Господа, – но я был ещё очень нужен этой земле.

И вот, Чагатай, я быстро организовал для монашки сонное зелье из трав, которое одурманило её, сунул в рот кусок мыла, и, при быстром засвидетельствовании её одержимости дьяволом, приказал сжечь на костре.

Мне было жаль эту девушку, жертву страстей нашего порочного правителя, и поэтому я приказал палачу не душить её перед процедурой, как это принято, – я надеялся, что муки в этой жизни облегчат её муки после смерти, когда она предстанет перед Господом нашим строгим и справедливым.

Итак, на этом моя истории заканчивается. Елизавета успокоилась, Людовику я солгал, что девицу видели с цыганами на переправе, и только я остаюсь со своими грехами наедине.

Хотя, – что ж? Возможно, это был не грех, не была и слабость, а испытание Господа для своего верного слуги и твоего вечного друга

Конрада Марбургского, Domini Canes, Маргбург

Уникальных посетителей темы: 19