Приветствую тебя, мой друг Чагатай! Рад, что ты жив, здоров и путь твой усыпан победами. Я всё это время поминал тебя в своих молитвах, и, полагаю, ты поверишь в то, что Господь наш помогал тебе всё это время. Меня, своего слугу, он также не оставляет и помогает мне справиться с моими врагами, как помог Лоту выбраться из греховного Содома.

Так, Чагатай, недавно в Марбург пришёл сам Антихрист. Да-да, враг человечества, предвещающий Апокалипсис, и Страшный, Суд, и вечное озеро огня всем грешником. Возможно, то был не сам Антихрист, а его предтеча, но речи он вёл дьявольские и страшные, смущая народ на площадях и рынках, утверждая, что он есть Сын Божий, так как все мы божьи дети, однако же у него есть дар говорить нам правду.

И в самом деле, негодяй говорил гладко и складно, речи вёл опасные и богохульные. Так, он смел утверждать, что ада не существует, так как никто не в состоянии решить, грешен ли человек, если Господь создал его по своему образу и подобию, что если крещение спасает от вечного огня, то куда же отправлять детей, у которых ещё нет грехов, но которых не успели окрестить, и если придёт Страшный Суд (вот! Сам заговорил об этом), то для чего же отправлять грешников в ад сейчас, если они и так попадут туда навсегда?) Словом, он был дерзок и речист, и, что самое ужасное, к нему прислушивались. Сам бесов сын был приятен с виду, серьезен и умел удержать внимание босяков. Конечно, прислушивались к нему нищие, тёмные крестьяне и отчаявшиеся люди, глупость которых позволяла им считать, что они в состоянии распознать Божественный замысел, и, уж тем более, противиться ему! Но опасным было то, что как раз рядом проезжал граф Сайкс, мой заклятый враг. Говорят, что он внимательно прислушивался к речам бродяги, и подозвал его к себе, и задавал вопросы. Уж этот приспешник Сатаны наверняка рад был тому, что нашёлся тот, кто готов просрамить самое ценное и святое, что есть у человечества. А когда мой слуга попытался прогнать его, лакеи Сайкса прогнали… моего слугу! Ты можешь в это поверить?

Ну что ж, при встрече с таким врагом нужно действовать его же оружием. Пользуясь тем, что невежественные простолюдины привечали своего губителя, кормили его мясом и хлебом, кашей и репой, а также изрядно поили вином, то не составило никакого труда через служанку моей знакомой заманить бродягу ко мне. Поначалу он испугался, увидев служителя Господа в моём лице, но, как ни странно, смело зашёл ко мне. Я и сам удивился, почему его тут же не поразило молнией или он не стал объят огнём, но, тем не менее, даже усадил его за стол со мной.

Стол мой, Чагатай, скромен, но сытен, дабы я мог поддерживать свои слабые силы. Немного рыбы, мёда, орехов, финики из далёкой экзотической страны, сыры, коими богат наш край, ржаные и пшеничные лепёшки, яйца – по слабости моего здоровья мне прописал их придворный лекарь, куропатки – исключительно ради гостя, пусть то хоть сам сын Сатаны, Господь говорит нам привечать всех тварей божьих, – овощи и полезные приправы. И много, много вина (поверь, Чагатай, это была лишь часть моего замысла, а не слабость).

Наверное, ещё ни один священнослужитель не подвергался таким мукам, как я, – сидеть за одним столом с еретиком и выслушивать его гнусные речи. А тот, чувствуя себя смелее от вина, говорил о том, что я, инквизитор и священнослужитель, должен отречься от символов, отречься от грехов и идти с ним проповедовать любовь Божию, любовь чистую и без страдания. Признаться, я чуть не лопнул от смеха.

Но лопнуть довелось Антихристу. Когда тот, совершенно ополоумев от вина, свалился со стула и захрапел, я велел моему слуге тугой ниткой перевязать мужской срам полоумного бродяги, после каковых махинаций тот скончался в ту же ночь от разрыва пузыря.

После чего я объявил на утренней проповеди, что намеревался наставитьгрешника на путь истинный, и дьявол, выбираясь из него, не смог найти себе приюта под небом Божьим, и грешник умер. Всек верили. Да, но с графом Сайксом нужно что-то делать… что-то делать.

Благослови тебя Господь, Чагатай, и твоих воинов, и твоё оружие. Я надеюсь, что до твоей окончательной победы осталось немного, и мы вместе сможет привести эту грешную землю к истине.

Конрад Марбургский, Domini Canes, Марбург

Приветствую тебя, мой друг Конрад! Я рад, что ты избежал злого колдовства, и сейчас жив и здоров. Я же не могу не рассказать тебе сразу о том, что наконец-то мы ночуем в собственном дворце, первом дворце нашей империи в этой стране, которая скоро также покорится Великой Монголии. Итак, к нам пришло подкрепление с юга, и мы взяли под контроль большую часть Стены. А внутри империи нам удалось отбить полностью провинцию Цзинь, после долгих и мучительных боев, и вскоре мы пойдём через Ханьшу к центру Китая Ляодунь.

Отец велел устроить пир для своих воинов, и повара-китайцы, которые с радостью остались служить новым господам, приготовили сам самые изысканные блюда, в том числе ласточкины гнёзда, маринованные яйца и маленькие лепёшки из теста, в которые было завёрнуто мясо енота. Также наш слух услаждали маленькие китайские служанки, игравшие на разных музыкальных инструментах. Наш отец велел поварам самим отведать приготовленной ими пищи, но, думаю, служанок мы сможет отведать сами. Ха-ха-ха!

Должен заметить, Конрад, что на столе было очень много уксуса и других приправ, которые мы употребляли с большим удовольствием. Но, когда на следующий день я увидел, как ещё используют уксус эти дикари, меня рвало, словно девочку, которая слишком далеко заехала на своём ослике под солнцепёком.

Естественно, что повара-китайцы нас боялись, и те семь дней, что отец дал на отдых своему войску, они стремились угодить отцу, мне и моим братьям, как только могли. И вот однажды случилось так, что юный подмастерье-поварёнок испортил сладкие рисовые пирожные. Повара тут же собрались на совет, они решили, что мой суровый отец прикажет всех их казнить, и решили самостоятельно убить поварёнка, чтобы как-то умилостивить его. Эти страшные люди собрались на заднем дворе у ямы для отбросов. Двое схватили пищащего мальчугана и привязали его, словно шатёр, к двум кольям, вбитым в землю. И один из них взял воронку, а второй – большой гибкий шлагн. И оба они принялись накачивать свою жертву уксусом с двух сторон. Тот кашлял и задыхался, но палачи были неумолимы. Когда же тот раздулся, словно шар, все они взяли по палке и принялись колотить беднягу, пока тот… не лопнул, как спелый фрукт, упавший на землю…

И, представь себе, Конрад, когда мы обедали, они втащили в зал останки и залепетали, что рисовых пирожных не будет, но виновника уже наказали! Почти все, кто был там, изверг съеденное обратно, – мы убиваем людей, но мы не изгаляемся над ними. Только отец, великий воин Чагатай, смог выдержать это зрелище. Он приказал поварам похоронить своего собрата, а затем отправил нескольких воинов, чтобы те убили изуверов.

Так что теперь нам готовят наши же воины. Правда, они кое-как делают мясо и лепёшки, и не балуют нас чем-то особенным, но, боюсь, не скоро я возьму в рот китайские деликатесы. Особенно с уксусом.

Кстати, в следующий раз я непременно пришлю тебе особый подарок, Конрад. Надеюсь, он тебе понравится.

Твой друг Чагатай, сын Чингиз-хаана и Великой Монгольской Империи

Приветствую тебя, Чагатай! Скорблю о твоих воинах, молюсь за упокой их душ, и надеюсь, что Господь сохранит остальных и приведёт вас к победе. А у меня, Чагатай, неспокойно нынче. Ой, неспокойно. На меня, представь себе, пытались поднять руку еретики!

Возмущенные тем, что я сжёг на костре блудливую девку, которая оказалась дочерью одного из них, – который, кстати, притворялся католиком и ходил в нашу церковь, они подослали ко мне убийцу. Но это был не человек с ножом или отравленными иглами, – это был колдун!

Когда однажды утром я нашёл у себя возле крыльца мешочек, я поначалу решил, что это небольшое подношение в пользу церкви, который оставил кто-то, кто хотел, чтобы его подношение было бескорыстным. Хотя такие люди в последнее время и редкость, однако же я обрадовался и мысленно вознёс хвалу Господу, тем более, что из Рима мне обещали прислать – не бесплатно, конечно же, – кусок дерева от того самого ковчега. Но, когда я взял мешочек, оказалось, что там – всего лишь земля. Я спросил у слуги, что это значит, и тот сказал, что никак не знает, и этой ночью он охранял дом, но никого не видел. Я задумался, но особого значения этому не придал.

На следующий же день у моего дома оказалось несколько игл и булавок, которые я бы и не заметил, если бы мне не принёс их слуга, решивший, что их обронил королевский портной, который третьего дня приходил ко мне снимать мерки для нового торжественного облачения. Мой прислужник, должен тебе сказать, парень простой, из деревни, и глуповатый. Но честный человек и один из тех, кто может стать действительно хорошим католиком при добром усердии. Так вот, ему рассказали, что портные при дворе пользуются только серебряными и золотыми иглами, и, боясь, как бы не сочли, что он украл, он тут же принёс их мне. Однако иглы были самыми обыкновенными, разве что чуть ржавыми.

- И что ты об этом думаешь, Герберт? – спросил я, скорее, по привычнее, нежели интересуясь его мнением.
- Я думаю, Ваше высокопреосвященство, что на Вас хотят навести порчу, – потупившись, ответил он.
- Герберт! – воскликнул я. – Это же ересь, ты знаешь об этом?
- Да, Ваше высокопреосвященство, – сказал Герберт. – Но Вы же боретесь против козней дьявола! А что есть порча? Порча – это приложение рук дьявола к заблудшим душам, дабы те пытались навредить его врагам, при помощи тайных сил, противоположных божественным!

В словах слуги, безусловно, была своя логика. И я в тот же день приказал прислать мне из дворца нескольких стражников, чтобы они изловили проклятого колдуна. Сам же не поехал в церковь, а провёл остаток дня в постели, ибо почувствовал недомогание. Видимо, проклятые иглы начали действовать, а земля, несомненно, была с могилы преступника. Возможно, той самой колдуньи. Если хочешь навредить кому-то, Чагатай, то лучше всего брать землю со свежей могилы преступника или самоубийцы и не обойтись без чёрного животного.

ИтаК, ночь наступила, и я не мог заснуть. За окном слышались шорохи и шёпоты, я метался с боку на бок и совсем уже было решил встать и потребовать у Герберта тёплого молока, как за окном послышались звуки борьбы и через короткое время – торжествующий вопль: «Мы поймали его, Ваше Высокопреосвященство».

Колдуном, – как я, впрочем, сразу понял, – был отец сожженной колдуньи. Он бормотал что-то, а за пазухой у него быстро нашли восковую куклу, утыканную теми же ржавыми иглами, в клочке красной материи, изображавшей рясу. Без лишних слов я велел доставить его в пыточную под магистратом и позвать палача.

Список мучений, которым мы подвергли его для очищения, – скорее, для очищения своей души перед Господом, ибо такого закоренелого колдуна не исправит и Страшный Суд, был краток, но вместителен. Для начала при помощи огня, разведённого на его теле, мы удалили все волосы с тела и головы, дабы бесы, запутавшиеся в них, покинули святые стены пыточной. Затем мы пропустили цепи через кожу на его спине и подвесили к потолку, прицепив к рукам, ногам и срамному органу тяжёлые грузы, а пальцы защемив в тисках. И, пока он там болтался, мы с палачом поочерёдно хлестали его кнутами из сыромятной кожи. Хотелось бы, чтобы и он последовал за дочерью на костёр, однако же колдун умер ещё, вися под потолком. Что ж, за то, что он поднял руку на духовную особу, он и заслужил смерти ни на небе, ни на земле, а где-то между, чтобы никогда не найти покоя. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь.

Я молюсь за тебя, друг мой, и желаю, чтобы ты мог расправляться со своими врагами столь же быстро и легко, как я расправляюсь со своими.

Конрад Марбургский, Domini Canes, Марбург

Приветствую тебя, друг мой Конард! И не просто приветствую, а приветствую хорошими новостями, – нам удалось, хотя и не без потерь, преодолеть горы, и мы неустанно движемся к столице. Кажется, что эти китайцы просто бесконечны, что они всё идут и идут, в то время как у нас нет возможности брать пополнение. Однако это не мешает нашим искусным бойцам сражаться с пятерыми китайскими, с позволения сказать, воинами. Правда, в последнем бою…

Должен сказать тебе, Конрад, что никогда ещё за всё время нашего порабощения Китая я не сталкивался с более странным и ужасным случаем, чем тот, что произошёл с нами.

Итак, мы только что практически полностью захватили южный Китай. Последняя битва была просто грандиозной, – мы наголову разбили китайцев и вышли на последний отрезок пути к Пекину. Нескольких наших воинов захватили в плен, и мы собирались их вызволить как можно скорее, и всё же это не испортило наше настроение. И что очень ценно, Конрад, – мой брат Толуй смог метко пущенной стрелой оборвать жизнь китайского полководца Чжугэ Ляна. Мы собирались приказать нашим пленным забальзамировать его, чтобы демонстрировать врагам и вселять в них ужас. Когда-нибудь мы повесим над своим дворцом и чучело императора… но об этом пока, видимо, придётся позабыть.

Итак, когда мы сидели у костра и ели горячую похлёбку, чтобы восстановить силы, а также перевязывали раны, дозорные сообщили, что к лагерю приближается вражеская группа. Мы схватились за оружие, и приготовились ждать гостей… и схватка не замедлила себя ждать. Но была она, хотя и горячей, но короткой. Словно по знаку, китайцы напали на нас, словно по знаку же, они обратились в бегство!
Когда враги покинули лагерь, провожаемые нашими дружелюбными стрелами и копьями, а несколько наших воинов погналось за ними, – оказалось, что тело Чжугэ Ляна бесследно исчезло. В диком гневе я подозвал к себе Чжоу и велел объяснить, что это значило. Должен сказать, Конрад, мой невольный спутник в последние дни стал выглядеть намного хуже, чем раньше. От безмерного количества опиума, который он каким-то чудом отыскивал в заброшенных деревнях, а также бессонных походов, он осунулся, посерел и, кажется, стал безразличным ко всему.

- Теперь понятно, куда пропали ваши люди, – только и сказал он, глянув на пустой мешок, в котором лежало ранее тело Чжугэ.
- И куда же? – рассвирепел я. Не люблю, когда говорят загадками, да ещё те, кто ниже меня по статусу.
- Завтра, Чагатай, ты сам всё увидишь… – пробормотал Чжоу, и, упав прямо на землю, захрапел. Только трубка выпала из пальцев.

И, Конрад, мы действительно всё увидели. Когда на следующий день мы с моими братьями Толуем и Угедеем отправились на разведку, чтобы узнать, что ждёт нас впереди, мы увидели похоронную процессию где-то вдалеке. Брат Толуй залез на дерево (у него самое лучшее зрения из нас троих), и рассказывал нам о том, что видел.

А видел он вот что.

Похоронная процессия была очень пышной и многочисленной, что свидетельствовало о том, что хоронили богатого и знатного человека. Люди несли с собой рис, чайные листья, свечи и трещотки, которые, как рассказывал мне Чжоу, должны «плакать за них». А на носилках лежал… сам Чжугэ Лян!

- Значит, они выкрали его тело, чтобы похоронить, – сказал я. – Братья, я не так уж уверен, что мы должны мешать им сейчас…
Как ты знаешь, Конрад, все цивилизованные народы чтут обряд похорон, даже если это похороны врага.

- Подожди, Чагатай, – предостерёг меня брат Толуй, напряжённо всматривающийся в церемонию. – Они… они ведут наших воинов!

- Отобьем же их! – Угедей выхватил меч и приготовился оседлать коня.

- Боюсь, их слишком много… – покачал головой Толуй. – Нам одним не справиться, а нашим воинам не подоспеть. Но давайте посмотрим, что же будет дальше?

А дальше было вот что.

Наши воины брели в толпе, – серыe, как Чжоу, усталые, измученные. Их сильно пытали, и на телах запеклись кровь и грязь. Всего одна ночь прошла, но это уже не были воины Великой Монгольской Империи… Их вели на верёвках, словно баранов, и даже Галдын, который раньше бы мог убить несколько этих китайцев одним лишь ударом кулака, теперь был поникшим и безвольным. Я почувствовал, что меня вновь охватывает гнев. Как жалкие людишки могли так изувечить наших братьев? «Я отомщу за вас», – поклялся я про себя.

Толпа двигалась к какому-то небольшому храму, который мы должны были занять уже сегодня. И перед входом наших воинов не стало… им досталась быстрая смерть, – грязный китайский палач отрубил им головы…

- Чтобы сопровождать покойного, – посреди наступившей тишины сказал Угедей, так и восседающий на коне.

- А ты-то откуда знаешь? – я резко повернулся к нему.

- Чжоу… Чжоу мне рассказывал. Они приносят жертвы при похоронах богачей, чтобы те сопровождали их в загробном мире, – объяснил Угедей и осёкся под моим взглядом.

- Не смей больше никогда говорить с этим человеком, – приказал я. – Никогда.

Подавленные увиденным, мы вернулись в лагерь, где и рассказали отцу, что случилось. Он похвалил нас за разумную сдержанность полководцев, но тем же вечером мы разбили храм, перерезали всех жрецов, и я лично вдрызг растоптал голову проклятого Чжугэ.

Береги себя, Конрад, и пусть твои люди будут в целости и всегда с тобой.

Твой друг Чагатай, сын Чингис хаана и Великой Монгольской Империи.

Приветствую тебя, друг мой Чагатай! Скорблю о том, что дела твои не так хороши, как могли бы быть, но я велю своим монахам вознести тысячи молитв за воинов попавших в беду, и они непременно помогут тебе.

Но, Чагатай, кто же поможет мне? Я грешник, друг мой! Я согрешил. Я виновен перед Господом. Конечно, все мы грешны перед ним, все нечестивы, но я… у кого мне вымолить прощения? Перед кем пасть на колени? Смогу ли я – хотя бы через сотни лет в чистилище – надеяться на то, что Его взор вновь обратиться ко мне? Я проклят, Чагатай, я жалкий, нечестивый грешник, более презренный, чем Иуда.
Всё началось с того, что наш ландграф Любовик, о, этот змей-искуситель… однажды захотел прокатиться в монастырь для исповеди и причастия, и, хотя был неурочный день, я, на беду свою, решил уступить его желанию, ибо первый, первый смертный грех овладел мною, – первый смертный грех, и была это алчность, ибо Людовик взял с собой немалую сумму денег, и я надеялся, что сколько-нибудь он пожертвует нашей церкви.

И вот, когда месса была окончена, Людовик исповедовался и причастился (хм, он снова попросил отпущения грехов у местного священника; он мне не доверяет, Чагатай, и… и, возможно, правильно делает. Не уверен, смогу ли я простить такого грешника), мною овладел второй смертный грех, – и это гордыня. Да, Чагатай, не знаю уж, чем она была вызвана… уж не третьим ли грехом, завистью, да спасёт и сохранит нас Господь от этой змеи, вползающей в душу и пожирающей сердце, – не от зависти ли к священнику, – но я возгордился, и решил показать Людовику мои владения. Господни и мои, так будет вернее.

Должен сказать, Чагатай, что против нас был и грех обжорства. Монахи, а, точнее, монахини, приготовили постный, но удивительно сытный обед с хлебом, вином и рыбой, мёдом и орехами, удивительными сладостями, бульонами, а в знак особого уважения нам также подали жареных птиц, к коим я, по слабости здоровья, не притронулся. И было много блюд острых и возбуждающих.

Итак, после того, как мы закончили трапезу, и я молился об отпущении этого греха, я же повёл Людовика по монастырю. И что мне стоило подумать о том, что не вводят жеребца к кобылам, если не хотят сношения!

Монахини, – в основном старые или изуродованные болезнями, – тихо шли мимо нас, накрыв лица покрывалами и перебирая чётки, как и положено смиренным Христовым невестам. Но в один неловкий момент одна юная монахиня уронила возле нас свои чётки, и, когда Людовик нагнулся, чтобы поднять их, – его опалили два чёрных (бесовских!) глаза, поманила белая скверная плоть, – и мой ландграф, да гореть ему вечно в аду, не устоял.

Он приказал перевезти девушку во дворец (в светский мир! Украсть Христову невесту!), щедро одарил монастырь, пожертвовав – подумать только! – даже свой свадебный подарок от Елизаветы, драгоценный перстень с бесценным чёрным бриллиантом на икону Христову, и хотя меня охватил гнев, – шестой, Чагатай! Шестой смертный грех! – но ничего поделать я не смог.

Что ж, возможно, в этом не было бы ничего столь ужасного, в конце концов, они получили бы своё в преисподней, – но обо всём узнала Елизавета. Маленькая, чёрная, растолстевшая и подурневшая после родов, она уже не пользовалась таким вниманием своего супруга, который всё ещё был мужчиной хоть куда, – и посему гнев её был страшен и звучен. Как я не пытался её убедить, что крест в лице ей супруга нужно нести со смирением, она не желала ничего слушать, и в конце концов заявила, что если я не сделаю ничего с этой монашкой, то она прикажет слугам убить меня.

И вот он, седьмой смертный грех, – уныние. Я прекрасно знал, что если безумная осмелится коснуться меня хоть пальцем, папа Григорий прикажет выслать армию крестоносцев, нашлёт тайных убийцы из нашего доминиканского ордена, и за каждую каплю крови своего слуги уничтожит сотни отступников от Господа, – но я был ещё очень нужен этой земле.

И вот, Чагатай, я быстро организовал для монашки сонное зелье из трав, которое одурманило её, сунул в рот кусок мыла, и, при быстром засвидетельствовании её одержимости дьяволом, приказал сжечь на костре.

Мне было жаль эту девушку, жертву страстей нашего порочного правителя, и поэтому я приказал палачу не душить её перед процедурой, как это принято, – я надеялся, что муки в этой жизни облегчат её муки после смерти, когда она предстанет перед Господом нашим строгим и справедливым.

Итак, на этом моя истории заканчивается. Елизавета успокоилась, Людовику я солгал, что девицу видели с цыганами на переправе, и только я остаюсь со своими грехами наедине.

Хотя, – что ж? Возможно, это был не грех, не была и слабость, а испытание Господа для своего верного слуги и твоего вечного друга

Конрада Марбургского, Domini Canes, Маргбург

Приветствую тебя, мой друг Конрад! Рад, что ты сумел так хитро провернуть это дело, и теперь твоя жизнь войдёт в спокойное русло. У меня же, напротив, битвы день ото дня всё тяжелее и жёстче. И это письмо будет, к моему великому сожалению, короче обычного, так как сегодняшний день утомил наше войско.

Китайцы временно выбили нас вновь к подножию гор. К сожалению, вести войну в таких условиях тяжело, но мужество воинов Великой Монгольской Империи не оставляет нас. После случая с трупом, который сбросили прямо на нас, отец велел увеличить количество дозорных, которые теперь не допустят врага и на расстояние выстрела к нашему лагерю. И вот недавно эти дозорные привели к нам тщедушного китайского воина-подростка, который, по их словам, шнырял вокруг лагеря, явно намереваясь проникнуть внутрь. Я вызвался допросить его вместе с Чжоу, который, хотя и неприятен мне, знает мой и их языки и многое знает о пытках.

Поначалу я хотел поговорить с ним просто, и, возможно, убедить идти к нам, – ведь он был действительно очень молод, и, возможно, не замышлял ничего дурного. Но на все мои вопросы он молчал и, сжав кулаки, лишь смотрел в землю.

- Так ты ничего не узнаешь, – сказал Чжоу, как обычно, втягивая через трубку свой вонючий опиумный дым. – Он же сын Китая…

Я мрачно глянул на него.

- В смысле, – он смертельно напуган, – торопливо поправился Чжоу. – Он напуган, разве ты не видишь? Он боится тебя, он боится смерти и он понимает, что если он ответит на твои вопросы, – его убьют свои, а если нет, – то его убьешь ты.

- Спроси, как его зовут, – приказал я.

Чжоу очень быстро прощебетал что-то на местном диалекте, – я хорошо понимал его только тогда, тогда он говорил медленно и разборчиво.

- Его зовут Лу Вэнь, – сказал переводчик.

- Скажи, что если он будет говорить правду, я его не обижу.

Чжоу пожал плечами, явно не одобряя моё решение, и прощебетал ещё что-то, но подросток лишь вжал голову в плечи и уставился в землю так, словно намеревался оставить на ней следы лошадиных копыт, не имея лошади. Тут я разозлился.

- Чжоу, принеси мне пару палок и попрочнее, и разломай их на маленькие кусочки. И прихвати волосяную верёвку.

Мой невольный помощник принёс мне всё требуемое, и, не дожидаясь дальнейших приказов, начал вставлять палочки меж пальцев пленника.

- У вас тоже знают эту пытку? – удивился я.

Не выпуская трубку из зубов, Чжоу кивнул. Закрепив палочки на руках и ногах китайца, он аккуратно соединил их верёвкой и протянул концы мне, так, что потянув за них, я мог бы причинить пленнику сильную боль, когда его кости были бы сдавлены палками. Но я предпочёл не заметить веревку и сказал Чжоу:

- А теперь спроси его, зачем он ошивался у нашего лагеря.

Чжоу перевёл мой вопрос, но китаец, казалось, его не слышал. Чжоу посмотрела на меня, я кивнул.

- Спроси ещё раз.

И Чжоу затянул на руках подростка верёвки, да не сразу, а медленно и с каким-то злобным сладострастием, так, что поначалу я даже ничего и не понял, и не услышал треска костей, как бывало, когда пытку проводили наши воины, но услышал тихий-тихий, нарастающий, и, наконец, пронзительно-визгливый вой, за которым последовал целый дождик, мелкий и частый, звенящих звуков, сливающихся в какую-то мольбу. Чжоу, однако, не переставал тянуть за верёвки, явно наслаждаясь ими.

- Что он говорит? – нетерпеливо спросил я.

Чжоу подержал верёвки ещё немного и отпустил. Подросток рухнул на землю.

- Надо бы ещё на ноги такие сделать… – задумчиво сказал Чжоу.

- Но он же говорит уже что-то!

- А, ну он всего лишь говорит, что надеялся найти что-нибудь съестное, остатки вашего ужина, так как его сегодня лишили пайка за какую-то провинность… это ведь не то, что тебе было интересно, Чагатай.

Я посмотрел на нашего пленника. На самом деле, это была очень жалкая добыча. Тощие жёлтые руки и ноги были слишком измождёнными даже для их низкорослого народа, узкие глаза впали, нос был острым, словно клинок моего меча, и весь он выглядел вовсе не воином, а тем, кем он и был, – напуганным голодным подростком.

- Развяжи его, а потом накорми, – приказал я. – После мы продолжим пытку.

Затуманенные опиумом глаза Чжоу расширились, он посмотрел на меня с интересом.

- Чагатай, а ты можешь даже меня удивить. Ты действительно мужественный сын своего народа.

Не успел я спросить, что он имеет в виду, как китаец продолжил:

- И я даже заинтригован, – хочешь ли ты накормить его, а потом пытать, чтобы от боли он захлебывался собственной рвотой, или же накормить так, чтобы его желудок разорвался?

- Накорми пока умеренно, а затем я скажу, что с ним делать.

Сказать по правде, Конрад, я решил не убивать этого юношу, а взять ещё одним в свою свиту. Поскольку от Чжоу в ближайшем будущем я намерен избавиться. А этот воин – ещё мягкая глина, зелёное дерево, которое я смогу согнуть так, как мне будет нужно. Учтивый слуга-китаец, преданный мне до последней капли крови, – моему отцу понадобятся такие при дворе. Если ты пожелаешь, то в будущем я пришлю таких и тебе.

Береги себя, Конрад, и молись за меня своему богу.

Чагатай, сын Чингиз хаана и Великой Монгольской Империи.

Приветствую тебя, мой друг Чагатай! И первым же делом советую тебе не переживать из-за пустой, никчемной женщины, которая может стать Евой, если она верная христианка и супруга, но вернее всего, – особенно, если она приятна глазу, – она Лилит, которая создана погубить и увлечь в пучину греха. И помни, что если твой правый глаз соблазняет тебя, то вырви его и брось прочь от себя.

Впрочем, и сам я, Чагатай, не безгрешен. Нет, грязь плотского греха миновала меня, хвала Богам, но грех хитрости… хотя и богоугодной хитрости… впрочем, обо всём по порядку.

Итак, Чагатай, как ты, наверное, знаешь, по старым законам преступников для казни положено передавать светской власти. Хотя я удивлён, что могут те, кто сам объят удушающими кольцами Змея, предлагающего вкусить запретный плод, и есть тот Змей им и отец, и сын, и брат, и прошлое его, взращённое на первородном грехе, и будущее, отравленное ересью, – как они могут достойно вершить правосудие? Поэтому до суда мы старались дело не доводить, оставляя всё в своих подземельях и монастырских склепах и садах.

Но вот однажды наш ландграф Людовик решил поучаствовать в судебном процессе (да заберёт его Сатана, прости и помилуй мя, Господи!) Разбиралось дело ведьмы, которая травила соседский скот, и, в общем, дело было простым, как «Отче наш», и я даже думал, что позволю палачу удушить ведьму перед тем, как отправить её на костёр, дабы не усиливать её муки. Но тут вмешался ландграф… светский правитель. Он велел принесли ему бумаги, в которых было дело девчонки, напомнив мне, что казнь пока ещё находится в его полномочиях. Изучив дело, он велел… что бы ты думал? Отпустить её! Натурально отпустить, не сжечь, не распять на дыбе, не заклеймить, даже не выпороть! Просто отпустить! В ответ же на моё безмолвное возмущение он сказал, что, де, не видит прямых улик, указывающих на её вину, что это могут быть старые последствия падежа скота, не до конца излеченные, и что передавая дело в суд, церковь просит светский суд обходиться с обвиняемыми возможно ласково и снисходительно. Но это же простая формальность! Подозреваю, что он попросту захотел предаться с ней плотскому греху. Ох, ох, плешивый властитель. Господи, пощади мою старость, покарай его подагрой! Грехи мои тяжки, помилуй мя, Господи.

А тут ещё другая напасть. Пришло мне послание из Рима, что, мол, папа Григорий кланяется мне, надеется на то, что мне хорошо на моём месте в кардинальской пиаре и сетует, что времена настали плохие, доходы епархии падают, поэтому не смогу ли я прислать что-нибудь из Марбурга в помощь своему ордену. Понятно, что оскорблять братьев малым подношением я не должен, а, стало быть, обязан найти круглую сумму.

К Людовику или его супруге Елизавете я обращаться не стал, – как раз недавно на кое-какие мелкие нужды я взял у них несколько сотен золотых монет, которые и разошлись… на эти мелкие нужны.

Поэтому нужен был хитроумный план. Кто же, как не я, мог составить такой план!

Для начала я решил сделать вид, будто делаю Людовика равноправным участником наших процессов, и принёс ему дело некоего Цукербергера, противного толстого иудея, который жил дачей денег в рост. Он ходил всегда в засаленной и залатанной одежонке, меж тем как денег у него, по слухам, было больше, чем у самого ландграфа. И тогда я нашептал Людовику, что этот еретик предлагал тем, кто не мог вовремя вернуть залог или проценты, продать свою душу взамен за долг и ещё некоторую сумму. Как я узнал до этого от своих шпионов, казна нашего правителя уже давно была отнюдь не такой полной, как ему бы хотелось, и он присматривался к зажиточным евреям Марбурга. Поэтому убедить его в необходимости казни было достаточно просто.

Но, Чагатай, тут ты можешь сказать, что я убил человека ради своей наживы. Нет, нет, не таков твой друг Конрад. От Людовика я отправился прямо к самому Цукербергеру и сообщил, что его намереваются обвинить в ереси и казнить четвертованием. Но я мог бы помочь, конечно, если ростовщик исправится, обратится к Христу и поможет церкви…

Итак, когда пришло время допроса, мы использовали «железную шапочку», – удивительное изобретение, которое надевалось на голову допрашиваемого и сдавливало его череп при помощи винта, который закручивался палачом. Людовик сам присутствовал при этом, желая видеть торжество христианства над ересью. И я был даже рад продемонстрировать ему наше маленькое усовершенствование шапочки, – винт был взят значительно большего размера, чем обычно, и заострён на конце, так что железное приспособление не только сдавливало голову преступника, но и ввинчивалось ему в череп, причиняя дополнительные страдания.

Людовик, правда, не смог долго быть с нами, – как только череп преступника треснул, он быстро вышел из помещения, бормоча что-то вроде «Нет, я не могу этого видеть». Но он увидел всё, что хотел, всё, что касалось подсудимого.

Какой-то бродяжка, которому один из наших монахов, бывший ранее цирюльником при английском дворе, изгнанный за слабость к винам, придал довольно близкое сходство с зажиточным евреем, был похоронен на ближайшем кладбище, а я смог получить сумму, достаточную для удовлетворения своих скромных потребностей и умиротворения Григория. Ландграф, к моему удивлению и радости, даже не вспомнил про имущество Цукербергера, и вообще, по-моему, не хотел больше затрагивать эту тему.

Что ж, тем лучше для меня.

Я-то знаю, что, хотя иудей спешно перешёл в католичество, он по-прежнему соблюдает обряды своего грешного народа.
И я думаю, что со стороны Григория это не последние тяжёлые времена.

Береги себя, мой друг, и да будет поменьше врагов на твоём пути.

Конрад Марбургский, Domini canes, Марбург

Приветствую тебя, мой друг Конрад! Я премного благодарен тебе за подарок, – земля в мешочке как будто всё ещё хранила тепло моего дома, и теперь я ношу её на груди, чувствуя, как жизненная сила вливается в мои жилы.

Что я могу рассказать сейчас, когда наша война ещё в разгаре? На какое-то время мы застряли в горах. Здесь, к прискорбию своему должен признать, китайцы обставляют нас, как детей. При помощи лиан, ветвей, брёвен они делают какие-то подвесные мосты, какие-то катапульты, которых мы не видим и не слышим, но которые наносят существенный урон нашим войскам. Мы же всё-таки жители равнин, и я такую тактику считаю подлой и недостойной настоящих мужчин, – битва один на один, когда видишь противника, вот это для настоящих мужчин.

Впрочем, разве я могу назвать желтых маленьких людей мужчинами вообще? Чем больше я узнаю их, тем меньше мне кажется, что у них есть что-то мало-мальски общее с нами И с каждым днём даже тот, когда поначалу я мог бы назвать если не другом, то близким слугой, Чжоу Хынь, пленник, становится для меня с каждым днём отвратительнее, – жёлтый кожаный тюк с чёрной желчью и красной ненавистью ко всему живому, грязный, прокуренный опиумом, который он собирает в карманах и поясах убитых нами, относящийся ко всему с просто непристойным безразличием.

Вот тебе, к примеру, случай, свидетельствующий, насколько дрянной это человечишко. После тяжелого переходного дня, – да, я не рассказал тебе, но Си Ся пал в собственном дворце два дня назад, – мы сидели у костра, – я, мой отец Чингис хаан и мои братья, – и негромко говорили о том, как нам двигаться дальше, чтобы не утомлять воинов больше положенного, но и не дать китайцам преградить нам путь к Пекину, столице Китая. Некоторые из наших воинов поднялись выше в горы, чтобы провести разведку. И, – можешь ли ты представить себе! – в какой-то момент прямо в наш костёр упало нечто, более всего похожее на колос, из которого изъяли зёрна, или обглоданный початок необычного, быть может, для тебя растения «кукуруза». Однако это явно когда-то было человеком, и, в общем-то, выглядело очень неприятно даже для настоящего храбреца. И тогда мой отец разгневался, – во-первых, кто-то помешал нам беседовать, а, во-вторых, где же ходят наши разведчики, если прямо над головой у нас свободно ходят китайцы! Он взял моего брата Джучи, велев мне и Угедею оставаться на месте, решив в одиночку уничтожить нарушителей их покоя.

Я же тем временем подозвал к себе Чжоу и велел объяснить,  что это значит, – к тому времени я уже несколько начал разбираться в их нравах, и понял, что, возможно, эти игрища не были связаны с нашим присутствием, а были всего лишь очередным ритуалом кровожадного народа.

И верно – Чжоу охотно объяснил мне, что это – жертва казни «тысячей разрезов». Я не был уверен, что мне хотелось знать, что это за казнь, но проклятый китаец очень подробно рассказал о том, что она применяется в различных случаях, но в самом тяжёлом, – например, за нанесение вреда сановнику или покушению на императора, – приговорённого просто закутывают в сетку, так, чтобы кожа проступала в ячейках, после чего помощник палача вытаскивал эту кожу щипцами, а палач – вырезал, словно червоточинку из яблока, до тех пор, пока от казнимого оставалось лишь жалкое подобие тела…

На этом месте, – к сожалению, не могу не сказать об этом, – мой брат Угедей зажал рот руками и убежал в кусты. Я не могу обвинить его, Конрад, я бы и рад… но не могу.

- Неужели, – спросил я, – здесь, в этой провинции, в глухих горах, нашли того, кто покушался на императора, среди партизан? И были настолько верноподданными, что казнили его?

Чжоу равнодушно перевернул ногой в лёгком сандалии труп, не обратив внимания на то, что на его ступнях осталась слизь и кровь.

- Это не китаец. Это один из ваших разведчиков, – с совершенно неподдельним безразличием сообщил он.

И я не испугался, но неприятная дрожь заставила меня сглотнуть и едва ли не отправиться за братом.
Я не боялся за отца, но эти создания были совершенно непонятны моему уму.

Через некоторое время они вернулись с окровавленными мечами. Отец сухо велел нам отправляться в шатры, а сам остался у костра, думая о чём-то…

Война есть война, Конрад. Молись за меня своему богу, чтобы мы скорее пришли к победе.

И ах, да, помнишь принцессу Чахэ, дочь Си Ся? Она была действительно прекрасна, и отец сказал, что возьмёт её в жены себе. Но она в ту же ночь бросилась вниз со скалы, ускользнув от стражей. Почему-то мне кажется это справедливым.

Твой друг Чагатай, сын Чингиз хаана и Великой Монгольской Империи

Приветствую тебя, мой друг Чагатай!

Надеюсь, ты жив и здоров, а твоя битва успешна и враги бегут. У меня также всё спокойно, после казни юного грешника двуручной пилой жизнь в Марбурге тиха и спокойна. Точнее, была таковой до вчерашнего дня. Можешь ли ты себе представить, что вчера утром ко мне прибежал крестьянин из пригорода и сообщил, что какой-то странный человек собирает в их лесу травы, и они очень напуганы, потому что недавно в соседней деревне был мор скота, и уж не этот ли человек навёл на них порчу. Сами они его побоялись ловить, потому что слышали, что слуги дьявола могут сжечь их на месте или превратить в прокажённых одним касанием, но слуга Божий наверняка поможет от него избавиться. Что ж, поскольку у меня особых дел не было, я согласился помочь им изгнать дьявола из их лесов. C такими людьми мне приходилось иметь дело и раньше, но в этот раз мне хотелось устроить небольшое богоугодное представление для крестьян, чтобы они глубже уверовали в Господа и увидели воочию силу его.

Для этого я взял с собой двоих прислужников, обрядился в парадную рясу и взял серебряный крест из своей личной сокровищницы, а также кое-какие приспособления. Пойми меня правильно, Чагатай, когда я говорю «из своей личной», это значит, что сокровищница Господа, а я всего лишь охраняю принадлежащее ему на этой грешной земле.

Итак, мы отправились в лес и около трёх пополудни были уже на месте. Перепуганный крестьянин сказал, что в последний раз человека видели на этом месте, и дальше идти он боится, потому что дьявол может хитростью заманить нас в лес. Но я убедил его, что, пока с ним наместник Божий, ему бояться нечего. Я слегка покривил душой, ведь мне нужно сделать ещё один шаг до наместника, но невежественный простолюдин всё равно не понял бы разницы. Кое-как мы прошли ещё немного, и, конечно, обнаружили человека на полянке неподалёку. Он ползал по земле, выкапывая корешки, и что-то бормотал себе под нос, а на носу у него были странные стёкла.

Завидев его, наш тупой проводник вскрикнул: «Господи, спаси нас и сохрани!» и стремглав убежал, оставив нас наедине – как он думал – с самим дьяволом. Услышав шум, человек обернулся, поднялся, показав полностью своё бледное крысиное личико, и подошёл к нам.

- Карл Лунскем, Ваше высопопреосвященство, – поклонился он. – Я учёный. Изучаю местную флору. А вас, наверное, позвал тот перепуганный житель деревни?

- Да, сын мой, – сухо ответил я. – Они решили, что ты наводишь порчу на их скот.

- Жаль мне этих людей, – заговорил Карл. – К сожалению, они слишком привыкли полагаться на свои примитивные верования… – тут он смутился и поперхнулся, вспомнив, с кем осмеливается говорить такие богохульные речи, – к религии, это, конечно, не относится, но магия, колдовство… любые примитивные законы науки доказывают полную их несусветность! Например, что касается мора скота в соседней деревне, о котором я уже слышал, – очевидно, что скотина погибла не из-за каких-то ведьминских козней, а из-за…

- К этому мы ещё вернёмся, – прервал его я. – А скажи, сын мой, что за стёкла у тебя на носу?

- 0, это всего лишь очки, – ответил богохульник. – У меня, Ваше высокопреосвященство, весьма дурное зрения, и я вынужден носить этот прибор, который привезли из самого Китая…

- Ясно, Карл. Скажи, веришь ли ты в Бога?

- Я… ну, конечно… Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum, – забормотал он.

- В таком случае, сын мой, тебе нечего бояться, и ты пройдёшь с нами, чтобы объяснить крестьянам, этим, может, неумным людям, но добрым христианам, что в твоих действиях нет ничего дьвольского?

- Конечно, ваше высокопреосвященство, и я надеюсь, что…

- Оставь это, – указал я на травы. – Так ты только их напугаешь.

Мы вышли к деревне, на окраине которой собралась толпа жителей. Они явно не рассчитывали видеть меня живым, и не просто живым, а словно нетронутым ни паутиной, ни трухой коры, ни грязью, в чистой красивой рясе, в то время как мой, с позволения сказать, спутник, – ибо не по пути мне с презренными еретиками, которых обуяла гордыня, которые думают, что им дозволено больше, чем простым смертным, – был встрепан, перепачкан, его стёкла торчали как-то поперёк и выглядел он откровенно жалко.

- Вот, дети мои, рука Божья вновь направила сыновей Его на уничтожение дьявольских отродий, – мягко, но сурово сказал я. – Вам больше нечего бояться.

Наш пленник дёрнулся, но железные руки моих послушников крепко держали его. Я слегка наклонился к нему и сказал:

- Не волнуйся, Карл Лунскем, мы отпустим тебя, только подыграй, – после чего незаметным движением вкинул в его одышливый разверзнутый рот кусочек медового мыла.

- Смотрите, крестьяне, отныне колдун нестрашен вам! – с этими словами я окропил сюртучишко пленника святой водой, и эффект получился даже лучший, чем я ожидал, – тот закашлялся, забился в судорогах, а изо рта его пошла пена, после чего крестьяне с визгом разбежались. Я тихо похлопал Карла по спине.

- Спокойно, сын мой, осталось немного…

После этого я приказал собрать людей на их небольшой площади, где заставил Карла стать на колени, и подпер его голову «вилкой еретика», – серебряные двузубые вилы, которые втыкаются там, где подбородок переходит в шею, а оставшимся концом утыкаются в твёрдую поверхность, причиняя еретику немалую боль, а когда он говорит – вдвое того. И вот, когда народ вновь собрался, я велел Карлу публично и неоднократно покаяться в его грехах, в его преступлениях перед Господом, в чернокнижии и колдовстве. И тот, послушно, морщась от каждого движения, и истекая слезами, каялся, и кричал, что его околдовали слуги Сатаны, но он готов искупить свои грехи неустанной молитвой и постом.

Осмелев, крестьяне не только подошли поближе, но самые отчаянные принялись хлестать его своими поясами и лупить кольями, а еретик не мог даже пошевелиться, ибо вилка грозила пронзить его горло. Я велел не сразу останавливать крестьян, – пусть юнец поймет, что бывает с теми, кто думает, что способен приблизиться по разуму своему жалкому к Господу, Творцу Всего Сущего.

Впоследствии мы, конечно, отпустили Карла, – я уже не раз видел таких сопляков, пытающихся богохульно изменить мир, но быстро возвращающихся к Господу после хорошей порки. Бывают и упорнее… и с ними я тоже встречался. Но уже перед тем, как отправить его на костёр. Этому человеку ещё очень повезло.

Чагатай, памятуя твою просьбу, я отсылаю тебе эту небольшую гипсовую статуэтку, изображающую коня, и мешочек земли из жаркой пустыни. Принесший её клялся, что земля была взята недалеко от твоих земель, и, надеюсь, она тебе поможет.

Удачи тебе в бою, Чагатай!

Твой друг,
Конрад Марбургский, Domini Canes, Марбург

Полной луны да доброй еды тебе, Конрад Марбургский, мой незримый спутник и собеседник. Рад наконец-то выкроить побольше времени и написать тебе весточку. Мы несколько застряли в горах Хэланьшань, однако нашей вины в том нет, – поначалу совершенно неожиданно нам пришлось сражаться с партизанскими отрядами, которые таились в здешних лесах… и мне совершенно непонятно, Конрад, почему эти люди так противятся неизбежному? Неужели для них не было бы лучше жить под сенью Великой Монгольской Империи, трудиться и жить сыто, спокойно, в правильной вере? Они же очень скудно едят, – нашим воинам приходится собирать дань с нескольких деревнь, чтобы один раз попировать!, – плохо одеты, худы, измождены. Мы бы избавили их и от заразы опиума, которые изрядно портит их как воинов и как работников. Соответственно, даже добычи пока никакой, и мне даже совестно, что к тому шёлку мне совершенно нечего добавить для подарка тебе.

Даже природа здесь какая-то чахлая. Спору нет, в моих родных землях также нет пышной растительности и густых лесов, но вся она широкая, загорелая, теплая, как грудь воина-монгола, щедрая и прекрасная, как глаза монгольской красавицы! А здесь – сыро… глухо… карликовые сосенки похожи на лилипутов… странные тягучие водяные растения. Я очень скучаю по нашему дому, Конрад. Если только у тебя получится… если ваши монахи будут в здешних местах, – может, ты смог бы прислать мне что-то, напоминающее о моём доме?

Да, а здешние партизаны удивительно хорошо ориентируются в этих лесах. Они любят нападать по ночам, с тонкими острыми ножами, и порой двигаются так бесшумно, что их не слышат и наши лошади, и часовые. Многие могли бы полечь без битвы, если бы не… наш пленник Чжоу Хынь. Он знает повадки своих соплеменников, и часто будил нас по ночам криками, и тогда мы убивали лазутчиков.
Странный он человек, Чжоу Хынь. Признаться, мне не по нраву, что он так легко бросил свой народ, – даже если тот обречен на поражение… я бы так не поступил. И он так же легко может поступиться и нами… но не думаю, что он это сделает. Как я понял, во многом его дурной нрав обусловлен нищетой, в которой он рос, – как-нибудь я поведаю тебе об этом подробнее. И надеется, что, примкнув к сильнейшим, он станет сильнее сам. Что ж, питаясь даже объедками, он заметно округлел и стал веселее. Возможно, его бдения по ночам – обычная верность пса.

Но богачей свой страны он точно ненавидит, и я знаю, почему. Как он рассказал мне, его мать растила его и двух его братьев одна, хотя раньше его семья жила в сравнительном достатке по тамошним меркам. Но однажды конкурент его отца (тот держал небольшую лавчонку) хитростью отобрал всё его имущество, и кормить семью стало нечем. Тогда отец пообещал отомстить обидчику, – но где бедняку искать правды у закона, а меч его был продан, чтобы купить еды. И он решился на самую страшную месть в тех краях, – он решил наложить проклятие своей души. Для этого отец Чжоу Хыня сел напротив порога обидчика, закрыл глаза, велел сыновьям отгонять от него псов и любопытных… и больше не вставал. Мать Чжоу Хыня, Мэй Ланьфань, умоляла его встать, вернуться, тянула за собой сыновей. Богач кричал, пытался прогнать соседа, приводил стражников. Любопытные смеялись и кидали в него всяким мусором. Но тот не встал, не пошевелился и даже не открыл глаза. Он умер на исходе второй недели от голода, и только тогда сыновья забрали его тело, чтобы похоронить. Однако душа мужчины, согласно верованиям китайцев, осталась у дома врага, – для этого нужно было, чтобы он убил себя, оставив тело неповрежденным. Богач, без сомнения, это знал, поэтому и суетился, но не смог отвести от себя проклятья.

Затем, рассказал Чжоу, им пришлось претерпеть много нужды. Один из братьев умер от лихорадки, один из братьев стал матросом и смог завести затем свой домик и семью, он же, Чжоу, стал вором и бродягой, много путешествовал, но ни разу не попадался, и всё искал того богача, который, в страхе перед проклятьем, заколотил дом и уехал в столицу, где и разорился, не сумев сохранить неправедно нажитое добро. Только тогда Чжоу Хынь вернулся в свой город, где и подался в стражники.

Не перестаю удивляться силе духа этих людей. Добровольно морить себя голодом ради мести, – согласись, Конрад, есть в этом что-то такое!.. Но желаю, чтобы такая участь не постигла ни тебя, ни меня, ни тех, кого мы любим.

Чагатай, сын Чингиз хаана и Великой Монгольской Империи